Бегущая в зеркалах

Облачным, но светлым декабрьским утром я наконец вырвался из Нью-Йорка, оставив в неряшливом одиночестве опостылевшие апартаменты под крышей огромного билдинга и переместив свой скромный, но увесистый багаж на борт трансатлантического гиганта «Морро Касл», отбывающего на Багамы.

Накануне отъезда мой советник и личный секретарь жестом карточного шулера метнул на письменный стол веер ярких бумажек: билет компании «Роял Каррибиан» в одноместную каюту первого класса, глянцевый буклет, представляющий породистый профиль и анфас океанского богатыря с подробным описанием его умопомрачительного внутреннего содержания, а также вырезанную из «Нью-Йорк таймс» статью. Автор статьи «Звезды в океане» с ажиотажным захлебом перечислял звучные имена тех, кто оказал честь своим присутствием блестящему во всех отношениях экваториальному лайнеру.

Если три-четыре года назад возможность лицезреть на борту шейхов, кинозвезд, биржевых воротил, промышленных магнатов и прочих ВИП-персон могла заметно поднять мой жизненный тонус, а отсутствие собственного имени в списках бомонда его же снизить, то теперь все обстояло наоборот. Я стал достаточно состоятелен и знаменит, чтобы утолить покладистое тщеславие без допинга громких знакомств, и слишком озабочен своей собственной проблемой, именуемой «творческим кризисом», чтобы не заподозрить иронии в приклеенном газетчиком к моему писательскому имени определению «плодовитый».

Темно-коричневый кофр, погруженный на борт «Морро Касл», хранил три варианта рукописи моего двадцатого романа, процесс создания которого явно зашел в тупик.

Запершись в комфортабельной каюте, я решил ограничить общение с внешним миром вылазками в тихий ресторан и моционом к ближайшему бару. Отрадно было вообразить, лежа с томиком ненавязчиво-гениального Монтеня, что метрах в четырех над моей головой лопочет, улыбается камерам нарядная, благоухающая толпа с удельным весом в пол знаменитого лица на один квадратный фут.

Капитан судна объявил в первый же вечер плавания «Бал величайших знакомств» с ведением телерепортажа для «Светской хроники». Не вставая с кровати, я мог наблюдать за порханием одухотворенного тележурналиста, вещавшего то из корабельной кухни, изобилующей живописными развалами всевозможной снеди, то из радиорубки с задумчиво-сосредоточенными офицерами, то из самой гущи бальной тусовки – из ее яркого оранжерейного букета, в котором не было ни одного заурядного экземпляра.

Мелькали обнаженные плечи, сияющие улыбки, чернокожий дирижер с зажатой тройным лоснящимся подбородком нежно-розовой бабочкой представил оркестр, готовый исполнить любой шлягер по заказу всякого размечтавшегося гостя. С широким зевком я выключил телевизор и натянул на голову одеяло. Из отдаления, как сквозь вечерний провинциальный парк, доносилась ретроспектива хитов от Синатры до Мадонны. Я мысленно пробегал списки собравшихся в зале, пытаясь вычислить заказчиков отдельных мелодий и приманить осторожно подступающий сон.

Было уже около полуночи, когда в дверь постучали и кто-то назвал мое имя. Велюровые халаты и шелковые пижамы – не моя слабость. Но даже то, что я успел натянуть мятую джинсовую рубашку, оказалось весьма кстати, поскольку в коридоре стояла незнакомая дама.

– Можно войти? – Не дожидаясь ответа, она быстро захлопнула за собой дверь и припала к ней с видимым облегчением. Посетительница – в длинном черном плаще, усеянном искрящимися водяными брызгами, с тяжелой спортивной сумкой на плече – выглядела так, словно явилась с дождливой улицы.

– Присаживайтесь, мисс… – предложил я, придвигая гостье пухлое кресло, и воровским движением прикрыл голые ноги пледом.

– Пришлось пробежать по верхней палубе. Кажется, собирается шторм. – Откинув длинные мокрые пряди, она шагнула в световой круг и протянула руку: – Меня зовут А. Б.

Да я уже и сам видел, что это была она! Человеку, пробывшему в Штатах хотя бы неделю, легче было бы не узнать президента, чем эту девушку. Ее присутствие на экранах, рекламных щитах, журнальных обложках стало столь же привычным, как дорожные указатели на автобанах. И все же привыкнуть к ее лицу было невозможно. Даже такая – не «отредактированная» усилиями визажистов и кутюрье, в дождевой россыпи на взлохмаченных волосах, с размывами туши под строгими глазами – она была неправдоподобно хороша.

– Вас трудно не узнать. Очень приятно, мисс А.! – Вслед за гостьей я сел, засунув под кресло босые ступни.

– Мне тоже известно, кто вы. Добрый вечер, господин N.! Не буду скрывать – я заплатила приличную сумму за информацию о вас. В качестве компенсации затрат хочу попросить об одной услуге – принять в дар мое личное досье. Подлинное, разумеется.

Она сюрпризно улыбнулась. В сочетании с чистейшим русским языком последних фраз эффект получился фантастический. Как я, так и А. Б. считались коренными американцами.

– Мне нужна ваша помощь. Прошу вас о благодеянии или о подвиге – не знаю… Возможно, это щедрый дар, а может – «приглашение на казнь». Боюсь, мне не удастся толком объяснить. Слишком мало времени… Вы позволите?

Я подскочил, чтобы снять с нее мокрый плащ и явить взору снежное кружево очень простого, очень открытого длинного вечернего платья.

– Не успела переодеться – удрала прямо с бала. Завтра растрезвонят: «А. Б. исчезла, подобно Золушке, в самый разгар веселья!» Мне было необходимо улизнуть незамеченной.

– Это столь опасное свидание? – глубоким бархатным баритоном осведомился я.

– Полагаю, да… Никто ни при каких обстоятельствах не должен узнать о нем, прежде чем вы не выполните моей просьбы… Я не вправе просить, а тем более настаивать, но, пожалуйста, верьте мне! Все, о чем шумит сейчас пресса, – гнусная ложь.

– М-м-м… – неуверенно отреагировал я, отчасти знакомый с версиями гремевших вокруг ее имени скандалов. Во всех вариантах домыслы относительно А. Б. и в самом деле звучали более чем странно.

Она подняла на меня молящие глаза и пододвинула к моим ногам тяжелую сумку:

– Верьте всему, что прочитаете в этих бумагах. Каким бы невероятным вам все это ни показалось.

– Вы прекрасны. Наверно, этого достаточно, чтобы совершать ради вас безрассудства, стать героем или преступником. Найдется немало людей, готовых отдать очень многое за ваше досье независимо от его достоверности. Но почему вы пришли ко мне? Я что – самый проницательный, покладистый или наиболее доверчивый? – Мне не хотелось выглядеть простаком, клюнувшим на блесну.