Чтение онлайн

— И о чем там повествовалось?

— Когда как… первые — о путешествии через море. О землях, что гибли в пламени и тьме. Это песни Куохтли. Они ведомы многим, но не все… в тех, что здесь, есть строки, которые были утрачены.

Или вычеркнуты намеренно, дабы не смущать разум людской.

Люди слабы.

И Унактли все понимает верно. Он опускает взгляд.

— Те строки взволновали мое сердце, но… мой наставник сказал, что многое в прошлом было вовсе не таким, как нам представляется.

— И он был мудрым человеком.

— Куохтли пишет, что мы вернулись домой. Почему так?

— Как знать? — Верховный погладил руку, что начала ныть. — Я не читал эти свитки.

Он и вовсе не знал о существовании их. Тот, кто был Верховным прежде, не счел сие важным? Хранилище — это только хранилище. Ценность знаний велика, но… когда они нужны.

Эти же были не нужны.

— К-конечно, — Унактли смутился.

— О чем еще он пишет?

— О, большей частью стихи… красивые, но слишком много образов. Он пишет, что в час паденья мира было предзнаменование. И что Избранный поднялся к небесам, пробудив золотую кровь. И он указал путь к истокам.

Запах слегка изменился. Уже не пыль. И не люди. Камень? Да, пожалуй. Темный гладкий, слишком уж гладкий, чтобы поверить, будто сотворили это человеческие руки. И Верховный касается стены. Нет, не металл, не такой, как в ином Хранилище.

Что с ним делать?

Перевезти? Сюда? Слишком много вопросов возникнет. Да и не повредит ли переезд железным свиткам? Хрупкими они не выглядели, но как знать.

— Мне больше нравятся слова Нопалцина. Я не знаю, кем он был. Он лишь единожды называет свое имя. Он весьма немногословен. И начинает с того, что вошел в город, некогда принадлежавший белым людям. А люди эти бежали в страхе пред мешеками.

Имя ничего не говорит.

— Город этот был велик и прекрасен. И тогда тот, кто привел мешеков, почему-то Нопалцин упорно не именует его Избранным, да и вовсе пишет осторожно, словно боится чего-то. Так вот, он сказал, что это нужное место. И сам отправился в башню.

— В какую башню?

— Не знаю. Его записи обрываются. А следом уже ничего нет. Точнее есть какие-то списки. О том, сколько было пригнано коров. Коз. Овец. Сколько снято шерсти. Сдано налогов. Перечень женщин, которых передали воинам за службу. Описание некоторых. Женщины были сильными и здоровыми. О том, что родились дети, но тех, которые от смешанных браков, не признали истинными. А… еще есть рассказ о празднестве в честь Императора, но тоже больше о том, сколько рабов принесено в жертву, сколько вина выпито и мяса роздано. Отчеты о поступлениях в храмовую казну. О закупке камня.

Пустое.

Все пустое.

— Начни-ка ты с этих вот песен. И с… как его?

— Нопалцина?

— Именно.

Надо будет поинтересоваться у тех, чье призвание — хранить историю. Ведь должно же остаться и средь их свитков хоть что-то полезное. Верховный поморщился. Пустые люди. Быть может, некогда род и вправду занимался важным делом, но… давно. А ныне — пустые.

Бесполезные.

Путь преградила дверь из темного дерева. Внушительный замок хранил тайны древних свитков, но на поясе Унактли средь иных ключей отыскался нужный — длинный, слегка позеленевший от времени. Повернулся он легко. И Унактли сам отворил дверь.

Пахнуло… нет, не пылью.

Съестным?

И людьми?

— Я решил, — Унактли чуть поник. — Что, если рабам дозволено коснуться… запретного, то они не должны делиться этим знанием с прочими.

— Они тут и живут?

— Здесь много места. Не знаю, что было тут прежде, но свитки занимают лишь один зал. Второй я отвел под скрипторий. В третьем хранятся чернила и краски, а также все, что нужно для изготовления их. Вот красный камень. И голубой. Его растирают здесь же.

Зал был вытянутым и дальний конец его утопал во тьме. Там виднелись какие-то полки, на которых явно хранилось что-то важное, но не рукописи.

— Корни красильника. И едкая желчь. Раковины, из которых можно получить насыщенный пурпурный цвет.

Старый раб поспешно поднялся, чтобы согнуться в поклоне.

— Это Унах. Изрядный мастер. Он отыскал способ, как сделать так, чтобы небесная лазурь оставалась яркой.

Раб был лыс и лишь вокруг оттопыренных ушей торчали пучки волос.

— Ему помогают еще двое. Переписчики. Живут там…

В третьем зале пахло людьми отчетливей, особенно из ведра, что обнаружилось в углу.

— Раз в сутки его опорожняют. Им носят воду, чтобы умыться, чистую одежду. Еду, — поспешил заверить Унактли. — Однако я озаботился, чтобы тайна осталась тайной. Им вырезали языки…

Предусмотрительно.

И что бы ни прочли рабы, хотя вряд ли достанет им разума осознать прочитанное, но главное, даже если и вдруг осознают, рассказать о том они не смогут.

Свитки, которые принес бледноватый мальчишка, оказались столь хрупки, что и прикасаться к ним было страшно. Впрочем, тот же мальчишка, чья голова блестела, словно натертая маслом, а розовые уши казались прозрачными, принес и другие.

— Это свитки. И списки с них, — поспешил пояснить Унактли. — Ибо на некоторых списках…

Чернила выцвели.

Почти добела.

Но при том сам пергамент с годами сделался темным, почти красным, а потому белые буквы на нем выступали, складываясь в слова.

И вправду, стихи.

Возвышенные. Их Верховный когда-то читал. И было время, что восхищался даже, ибо невозможно не восхититься чужим талантом. Когда? Раньше… давно.

Ныне же взгляд скользил по строкам равнодушно, а разум пытался отыскать за образами скрытый смысл. Но… ничего.

Явились в год…

Великие бедствия. Пламя небесное гневом богов…

Возвращение? А и вправду. Целая строфа посвящена, при том так писано, что смысл очевиден. Верховный перечитал дважды.

Возвращение?

Почему?

Земли Цапли остались ведь там, за морем. В прошлые времена находились смельчаки, желавшие вернуться. Повторить великий поход. И помнится, один из Императоров даже флот собрал.

Флот не вернулся.

Император… Императоры тоже смертны. А тут? Имеет ли это значение? Верховный разворачивал один свиток за другим. И отыскав копию, сверился, убедился, что ни буквы, ни слова не изменено. Да и рисунок остался прежним.