Чтение онлайн

Иван Павлович стянул со своей лысины «пирожок» из морского котика и с гулевым размахом шлепнул его о приборную панель своего нового автомобиля:

– А знаешь ли, не послать бы нам всех этих ряженых кукол подальше? Охота нормальных рабочих девчонок! С завода, представляешь? Чтобы от них машинным маслом слегка подпахивало. Из общежитской комнаты, где они вчетвером ночи свои девичьи коротают. А? Какова идейка?

– Иван Павлович, а может, вечер отдыха устроим, скажем, у телевизора с яичницей и глинтвейном?

Я чувствовал себя измотанным псом в продуваемой подворотне.

– Яичница! Студенты! Мейерхольд!.. Настоящая жизнь пахнет по-другому! Вперед!

У него все просто. Вахта, в момент ставшая любезной привратница, посыльная девочка в стоптанных тапках… И вот уже две девчонки, хихикая, забираются на заднее сиденье. Нормальные, на Горького увидишь и не скажешь, что заводские. Я поначалу принюхивался. Не пахнет ли машинным маслом? Уж я-то знаю, как оно пахнет или, во всяком случае, как пахнет эмульсия, которая подается к резцу на токарном станке. Или листовой металл в промасленных пачках… Нет, духи – недорогие, но приличные.

– Познакомься, – кивнул Иван Павлович мне, – Неля, работает на упаковке готовых изделий. Изделий, заметь! Завод-то военный. Военный, правда, лапочки?

– Ой, военный! – залились в смехе лапочки. Смущенными они казались куда меньше меня.

– А это, – указал Иван Павлович на существо в мохнатой шубке, – Вероника, работник отдела технического контроля. Представляешь, она с микрометром выясняет, не допущен ли брак при изготовлении деталей! Ты, кстати, взяла с собой микрометр?

– Зачем? – искренне удивилась девочка.

– Померяли бы чего, – хохотнул Иван Павлович.

– Фи-и-и! Если к вам с микрометром подходить, сразу поехали назад.

В этот момент я сильно усомнился, что мы побывали в рабочем общежитии, хотя, честно сказать, к тому времени мне уже было на все наплевать.

Женщина – вторая ошибка Бога. Это Ницше, это не я и даже не тот психопат, которому кажется, будто он управляет мной, как школьник велосипедом без рамы.

Меня не покидает странное чувство, похожее на горечь утраченной радости. Но это не все и не точно. К этому примешивается бессилие, которое угнетает и отнимает последние остатки веры в себя. Это настояно на какой-то лагерной привычке к несвободе. Иногда я кажусь себе старой женщиной, которую использовали до крайнего остатка и бросили догнивать на обочине жизни. Ну, нельзя же с этим жить, в конце-то концов! Старый, ворчащий, брюзжащий, толстый, облезлый… Что там еще? Да, это я, это все про меня. Я, наверно, не научился любить себя, а надо бы. Пушкин? Да-а-а… «На свете счастья нет…» А самая замечательная строчка в этом стихотворении, на мой взгляд: «…предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем». Умирать не хочется, а жить нету сил.

Пример из сегодняшней жизни. Много лет по утрам принимаю холодный душ, зимой контрастный: горячая вода – насколько терпеть можно, следом ледяная – до той же поры. С некоторых пор каждый такой душ заканчивается воспалением ушей, по очереди – то правое, то левое. Вылечу, опять душ – и снова болячка. Не могу ни проснуться без этой водной процедуры, ни почувствовать себя человеком. И вот доктора говорят: забудьте про холодную воду, у Вас нет выбора – оглохнете. Я, кстати, и так слышу уже неважно. То есть выбора не остается. Безальтернативная ситуация. Я не могу еще к этому привыкнуть, как и к подобным проделкам жизни. Всегда ведь был выбор. Хочу оставлять за собой право выбора, понимаешь? А ощущение, будто все кому не лень стараются это право отнять. Где-то вычитал: мужество – это поступать так, как хочешь. Негусто у нас с мужеством…

Иван Павлович остановил машину возле ресторана «София». Он оказался закрытым, в фойе виднелись строительные подмости, стремянки, бочки с известкой.

– Ремонт, – развел я руками.

Большой человек усмехнулся и затарабанил в стеклянную дверь.

После некоторой сумятицы в пределах видимого пространства дверь была отворена, и мадам в жабо, не сумевшем скрыть ее необъятную грудь, в низком поклоне поприветствовала:

– Дражайший Вы наш Иван свет Павлович! Да нет в мире такого события…

– Милейшая! Нам бы в моем уголочке и… Ну, сами знаете.

Дама в жабо и полдюжины мальчиков в жилетах и при бабочках будто ждали того момента, когда явится царь царей Иван Павлович. Ни одного посетителя, кроме нас, разумеется, в ресторане не было. На стол был явлен запотевший графинчик, бутылка вина, две огромные миски с черной и красной икрой, плашка со сливочным маслом и изящные булочки из белой и серой муки. Почему-то отвратительнее всего выглядели воткнутые в миски ложки. Мне показалось, такими хлебают щи в заштатных столовках.

– А это чуть позднее, – сказал он склоненной к нему мадам и, указывая на миски с икрой, обратился ко мне: – Вот этого надо наесться до отвращения, понятно? Это не тот продукт, который можно вожделеть постоянно, зато уважение к себе некоторые получают однажды и на всю оставшуюся жизнь.

Затем подали особые сковородочки, устроенные на тиглях с живыми угольями. Мясо дичи из каких-то северных пределов. Вкусно, ничего не скажешь. Я вспомнил колбасно-ветчинный разор в доме у Ивана Павловича и подумал, что вряд ли он часто ужинает так, как сегодня. Хотя кто знает… Девчонки за все время ужина не проронили ни слова. Казалось, они тщательно готовятся перед тем, как сделать даже самое незначительное движение.

– Я хочу расплатиться, – сказал я так, чтобы услышали все.

Мадам изумленно посмотрела на Ивана Павловича, половые замерли, как по команде в детской игре. И только Иван Павлович сохранил полное спокойствие. Он принял от ливрейного свое драповое пальтишко и молча направился к выходу.

Потом мы приехали в разоренное жилье Ивана Павловича. Он послал меня в магазин за продуктами и выпивкой, поскольку все кончилось или безнадежно пропало. А девчонки тем временем, по его словам, наведут порядок. Разумно.

В Москве осень. Крупные еще не свернувшиеся кленовые и дубовые листья ровным слоем устилают землю, мягко шелестят под ногами, будто внизу не твердь земная, а водная гладь. Есть в московской осени, когда наблюдаешь за ней не на шумных проспектах, а в тихих дворах, какое-то безнадежное воронье беспокойство, кошачье шмыганье и чувственное старанье голубей нагадить Вам на пальто. И такой родной и беспросветной провинцией вдруг пахнет, что захочется податься на речку Пивоварку и долго думать на ее захламленном берегу, как же ухитриться утопнуть в этих мелких, мутных, печальных водах.