Чтение онлайн

— Нет, мама. Я ничего ему не говорила. Ни слова, ни полслова.

— Уверена, что ты наговорила ему обо мне гадостей. Я знаю, что ты рассказала ему обо мне и Марти, а еще о том, что произошло между нами. Даже не сомневаюсь.

Но я поспешила разуверить маму. А потом рассказала ей, как все было на самом деле. Как ты пристал ко мне с расспросами, а я взяла с тебя слово ни о чем не спрашивать, и тогда твой адвокат принялся наводить справки насчет Сьюзен Джеремайя, так как у меня в комнате висели постеры с ее изображением.

Не знаю, поверила она или нет. В любом случае я начала ей объяснять, что она должна сделать. Попросила ее поговорить с тобой, сказать, что она не возражает против того, чтобы мы были вместе, и тогда мы ее больше не побеспокоим. А она со своей стороны отзовет детективов и юристов. Остановит дядю Дэрила и оставит нас в покое.

— А где гарантии, что ты останешься с этим человеком?

— Мама, я люблю его. Такая любовь бывает лишь раз в жизни и то не у всех. Я не способна его бросить, если, конечно, он сам от меня не уйдет. Но если ты с ним поговоришь, он останется. Он продолжит писать картины. И он будет счастлив. Мы оба будем счастливы.

— Но когда он выставит картины, что тогда?

— Мама, это случится еще очень и очень не скоро. И вообще, художественный мир совсем другой. Он на тысячу световых лет впереди. Никому и в голову не придет, что девочка на картине — дочка Бонни. Но даже если и так, кому какое дело? Мама, я ведь не так знаменита, как ты. «Конец игры» так и не вышел на экраны нашей страны. Да, Бонни — звезда мирового кино. Но какое это все имеет к ней отношение?

Мы свернули на Семнадцатую улицу, проехали мимо твоего дома, так как мама хотела знать, где ты живешь, а потом направились к вершине горы. Мы припарковались на смотровой площадке на Санчес-стрит, откуда открывался вид на город.

Потом мама спросила меня, встречалась ли я с Марти после отъезда из Лос-Анджелеса. И я ответила, что видела его, когда он приезжал в Сан-Франциско, чтобы установить мое местонахождение. Мы поговорили и только, так как теперь он муж моей мамы.

Мама долго молчала, а потом тихо ответила, что не может выполнить мою просьбу, не может, и все.

— Мама, но почему? — взмолилась я. — Почему нельзя просто сказать ему, что все нормально?

— А что он обо мне может подумать, если я вот так сдам с рук на руки свою дочь, словно вещь? Вдруг он захочет кому-нибудь рассказать? Вдруг ты убежишь от него прямо завтра? И что, если он решит тогда выставить свои картины? Что, если он объявит на весь мир, что я отдала ему свою несовершеннолетнюю дочь? Дескать, пришла и сказала: «Бери», словно уличная сводня.

— Мама, он на такое не способен! — возмутилась я.

— О нет. Все способны, и он способен. И сможет до конца жизни меня шантажировать. Думаю, его адвокат уже достаточно накопал. И он уже в курсе, что, когда ты убежала, никто не удосужился поднять трубку и позвонить в полицию Лос-Анджелеса. И наверняка знает: у тебя что-то было с Марти. И очень может быть, что ты успела посвятить их во все подробности.

Я умоляла ее поверить мне, но все было бесполезно. И тогда до меня дошло. А что, если предложить ей компромат на тебя в обмен на ее услугу? Тогда она почувствует себя хозяйкой положения. Я вспомнила о фотографиях к серии картин «Художник и натурщица». Мне очень нравились эти снимки. Я видела, как ты их проявлял. И кроме того, я прекрасно знала, что ни один из них ни черта не доказывал, поскольку невозможно было разобрать, кто именно там изображен. Словом, ни ты, ни я не идентифицировались. Слишком зернистое изображение, и очень тусклый свет.

Но мама, естественно, ничего не заметит. Когда она под кайфом, то даже в очках практически ничего не видит.

И я решила, что лучшего хода и не придумаешь. Надо идти ва-банк. И я описала маме фотографии, а она внимательно меня слушала.

— Ты ведь всегда можешь сказать, что твои детективы выследили меня, а потом нашли и фотографии. И они нужны тебе для моей же безопасности. Но когда мне исполнится восемнадцать, ты ему их отдашь. А к тому времени, мама, уже не будет иметь особого значения, останусь я с ним или нет и покажет ли он хоть кому-то свои картины. Все останется в прошлом. Не думаю, что он тебя возненавидит. Он умный и поймет, что все делается ради моего же блага.

Шофер довез меня до самого дома, и я открыла входную дверь в тайной надежде, что ты еще не вернулся. Раздался телефонный звонок — звонил Дэн Франклин, — и я чуть было не умерла от страха.

Я уж хотела было отдать маме проявленные снимки на тему «Художник и натурщица», но потом подумала, что она сразу поймет, что снимки ни о чем не говорят. Тогда я взяла негативы, которые, как я знала, хранятся в специальных папках, и поспешила к двери, когда опять раздался телефонный звонок. На сей раз звонил Алекс Клементайн. И я подумала, что, похоже, удача мне изменила.

Когда я наконец вышла из дому и снова села в машину, то повторила маме план действий. Я объясняла ей его до тех пор, пока он полностью не уложился у нее в голове. Я уеду в Кармел, а она дождется тебя и пустит в ход уже описанные выше аргументы, чтобы добиться твоего согласия позаботиться обо мне.

И тут мамино поведение чуть заметно изменилось. Она впервые за все время нашего разговора откинула капюшон и посмотрела прямо на меня.

— Скажи мне, Белинда, ты любишь этого человека? Наверное, любишь. И тем не менее отдала мне негативы. Ты ведь накинула петлю ему на шею ради каких-то своих мелких расчетов, — сказала она, и на лице ее появилась безобразная горькая усмешка, от которой мне стало совсем тошно.

От неожиданности у меня перехватило дыхание. Похоже, она сравняла счет. И тогда я, словно невзначай, бросила ей:

— Мама, ты ведь прекрасно понимаешь, что вряд ли воспользуешься снимками. Потому что, если ты все же так сделаешь, я засажу Марти за решетку.

— Неужели ты способна поступить так с моим мужем? — поинтересовалась она и пристально посмотрела на меня, будто хотела увидеть что-то очень важное для себя.

И тогда я напрягла все свои мыслительные способности, чтобы понять, что же она на самом деле хочет услышать, и сказала:

— Да, ради Джереми Уокера я пойду на все. И ни перед чем не остановлюсь.

— Ты та еще сучка, Белинда, — произнесла она. — Держишь за яйца двух мужиков. У нас в Техасе такую, как ты, прозвали бы шельмой.

Мне вдруг стало до слез обидно от такой несправедливости. Но по ее глазам я поняла, что попала в самую точку. Я дала ей понять, что вычеркнула Марти из своей жизни. Я любила только тебя. И она наконец мне поверила.

— Полюбуйся на себя! Что ты творишь? Я глаз не сомкнула, ночей не спала, думая, что, может, я ошиблась насчет тебя и Марти, может, я к тебе несправедлива, может, ты где-нибудь бродишь одна-одинешенька. Мне казалось, будто я продолжаю обвинять Марти во лжи, поскольку отметала вероятность того, что ты можешь действительно навсегда пропасть или оказаться в беде. Но в действительности все вышло совсем по-другому. Не правда ли? Ты, оказывается, жила в этом причудливом доме с богатеньким мистером Уокером. Шельма — вот самое правильное определение для тебя.