Чтение онлайн

И тут я наконец заснул, и мне приснился сон.

Я оказался в огромном доме, казалось, хорошо мне знакомом. То ли дом моей матери, то ли мой дом в Сан-Франциско, то ли прекрасное сочетание обоих. Я знал здесь каждый закоулок, каждую комнату. И все же неожиданно передо мной возникла дверь, которой я раньше не видел. А открыв таинственную дверь, я оказался в огромном, изысканно украшенном коридоре. А там за дверями скрывались комнаты, в которых я еще не бывал. И открытие это так меня потрясло, что я ощутил невиданный прилив счастья. Я словно плыл по воздуху, переходя из комнаты в комнату.

Когда я проснулся, было уже пять тридцать, и бледно-розовый луч света с трудом пробивался сквозь непроницаемое серое небо. Я вдохнул утренний запах Сан-Франциско и почувствовал на своем лице свежий океанский воздух, очищающий от всего нечистого и мрачного.

Сон продолжался, и ощущение счастья не покидало меня. Этот сон уже снился мне раньше: первый раз в раннем детстве, а второй раз — перед отъездом из Нового Орлеана после ссоры с Белиндой.

Хорошо помню, как однажды, еще совсем маленьким, я спустился к завтраку в нашем доме в Новом Орлеане и рассказал маме, которая тогда была еще здорова, о своем сне.

«Этот сон предвещает новые возможности и новые открытия. Чудесный сон», — сказала мне тогда мама.

Потом сон приснился мне, когда я перед отъездом в Сан-Франциско, упаковав все картины с изображением Белинды, спал в материнской спальне. Тогда меня разбудил шум дождя, барабанящего в окна. Я вдруг почувствовал, что мама где-то рядом. И она опять сказала мне, какой это чудесный сон. Впервые после возвращения в Новый Орлеан я вдруг ощутил присутствие мамы.

И у меня неожиданно возник замысел картин, которые я обязательно напишу, когда мы с Белиндой наконец соединимся. Господи, с какой радостью я буду создавать новую серию полотен, так как остановить творческий процесс невозможно. Я представил себе пейзажи и портреты людей из моего далекого детства, причем по масштабности и силе воздействия воображаемые картины были сродни эпическим полотнам, хотя, в сущности, таковыми не являлись. «По волнам моей памяти», — сказал я себе в ту последнюю ночь в Новом Орлеане, а потом пошел на крыльцо и подставил лицо струям дождя. Я сразу же погрузился в атмосферу района Айриш-Чэннел, представил, как мы с Белиндой гуляем по узким улицам, увидел прямо под ногами широкую ленту полноводной реки.

Я представил, как буду писать неухоженные приходские церкви и людей, живших на старых улочках. «Крестный ход» — вот название первой картины. Я нарисую детей в белых одеждах, толпящихся на тротуарах женщин, с четками, в цветастых платьях и шляпках из черной соломки, а еще маленькие домики с пряничными крышами. Возможно, мама тоже будет на моей картине. Словом, огромное полотно, внушающее благоговейный ужас и немного гротескное. На лицах простых людей, которых я когда-то знал, отпечаток примитивной жестокости, а сами эти люди жалкие и убогие, но детали будут выписаны с большой любовью: жемчужные четки в руках маленьких девочек и тонкое кружево. А мама будет в черных перчатках и тоже с четками. Привычное кроваво-красное небо над рекой и, возможно, весенний серебряный дождь, падающий косыми струйками из низких облаков.

Вторая картина будет называться «Марди-Гра». И она стоит у меня перед глазами так же ясно здесь, в Сан-Франциско, как виделась мне в ту ненастную ночь в Новом Орлеане. Огромные блестящие платформы из папье-маше, к которым тянутся склоненные ветви деревьев, и подвыпившие факельщики в черном, которые непрерывно прикладываются к карманным фляжкам. Кто-то роняет факел прямо на платформу, заполненную гуляками в атласных карнавальных костюмах. Языки огня и столбы дыма вздымаются ввысь, словно графическое изображение многоголосого рева, извергаемого отверстыми ртами.

Над Сан-Франциско потихоньку занималась заря, но плотная пелена тумана по-прежнему застилала окна мастерской. Все кругом, казалось, было омыто холодным люминесцентным светом. Мои старые картины с крысами и тараканами казались окном в другой мир.

У меня болела душа. У меня болело сердце. И тем не менее я испытывал безграничное счастье в предвкушении радости создания картин, которые мне предстоит написать. Мне не терпелось начать прямо сейчас. Я посмотрел на свои руки. Я так давно не писал, что на руках не осталось даже следов краски. Меня ждали кисти, а еще странный свет, льющийся в окна мастерской.

«Но какое это теперь имеет значение, если тебя нет рядом, Белинда?! — прошептал я. — Где ты, моя дорогая? Может быть, ты пытаешься добраться сюда, а может быть, гнев и обида не пускают тебя? Обида и нежелание простить! Святое причастие, Белинда. Возвращайся скорей».

Утром в новостях по кабельному телевидению показали длиннющие очереди перед нью-йоркским кинотеатром, где демонстрировали «Конец игры». «Нью-Йорк таймс» уже поместила восторженный отзыв о фильме:

«Что касается начинающей актрисы, то она совершенно неотразима. Стоило ей появиться на экране, как окружающая ее нехорошая слава тут же забылась. Но тогда остается только удивляться противоречивости и непоследовательности судебной системы, вынужденной заклеймить столь одаренную и утонченную молодую актрису как малолетнюю преступницу».

В полдень новостные каналы кабельного телевидения показали интервью с представителем Музея современного искусства в Нью-Йорке. Этот весьма специфический джентльмен, лысый, близорукий, в очках с толстыми стеклами, читал заранее подготовленное заявление. Когда он делал паузу, чтобы восстановить дыхание, то смотрел куда-то высоко в небо, словно искал там только ему одному известную звезду. По вопросу приобретения картин с изображением Белинды официальный представитель заявил, что музей не признает за собой морального права судить о нравственном облике художника. Музей считает картины достойными того, чтобы пополнить его коллекцию. Члены попечительского совета музея единодушно оценили неоспоримые достоинства работы художника.

Затем нью-йоркский критик Гаррик Сэмюэльс — человек, вызывающий у меня личную неприязнь, — написал буквально следующее: «Нечасто можно увидеть художника, который раскрывается с таким жаром и таким неистовством. Уокер демонстрирует нам образчик высокого искусства, свойственного картинам так называемых старых мастеров, и все же его полотна удивительно современны. Перед нами уникальный союз компетентности и вдохновения. Часто ли можно встретить такое явление? Возможно, один раз в сто лет!»

Спасибо тебе, Сэмюэльс! Но ты мне все равно неприятен. Хоть ты и признал свою вину по всем пунктам.

Я прошел по коридору, посмотрев по очереди во все окна. Та же толпа, те же лица. Но что-то изменилось. Перед домом впервые остановился туристический автобус, который обычно возит туристов в Кастро, чтобы те могли поглазеть на геев. Интересно, неужели все люди в автобусе сейчас смотрят на мой дом?

Около часа дня Барбара пробудила меня от беспокойного сна на диване в гостиной.