Белладонна
Шрифт:
Она умрет. Человек не может пережить такую боль и остаться в живых.
Со страшной силой толкнувшись в ней в последний раз, он остановился. И больше не двигался. Он лежал на ней долго — ей показалось, целую вечность. Она не могла дышать. Закрыла глаза, чтобы не видеть ужасной насмешливой ухмылки на его лице.
— Ты моя, — сказал он. — Ты принадлежишь мне.
Его руки легли на ее лицо, снова заставили раскрыть глаза. Он потянулся к небольшому столику у изголовья и взял стакан воды со льдом.
— Выпей, — велел он, поднося стакан к ее губам. Она боялась, опасалась, что это яд, что он, овладев ею, убьет ее, но сопротивляться не было сил. Напиток оказался холодным и очень вкусным.
Когда она напилась, он поставил стакан и медленно вышел из нее. Потом придвинулся к ее лицу.
— Как много крови, — сказал он. — Великолепно. Теперь, когда пролилась первая кровь, начнется настоящее обучение. — Он коснулся ее и размазал кровь по лицу, по шее, по груди.
У нее снова закружилась голова, потянуло в сон.
— Добро пожаловать в Клуб, — произнес он.
Она не знала, долго ли пробыла без сознания. Проснулась в полной темноте, голова все так же кружилась, все тело болело, глаза были закрыты повязкой. Будто сквозь пелену, она краем сознания чувствовала, как чьи-то руки осторожно приподняли ее, отнесли в ванную, обтерли между ног прохладной влажной тканью, вытерли липкую слизь, усадили ее на унитаз, отнесли обратно на кровать. Расшнуровали и сняли корсет. Наконец-то она смогла вздохнуть. Она была слишком измучена, сражаться не было сил, и она опять уснула.
Когда она снова проснулась, чьи-то руки подложили ей под спину жесткую подушку, усадили ее, накормили с ложечки теплым супом и дали выпить какую-то холодную горьковатую жидкость. Она уснула опять. Проснувшись, она не имела понятия, какой сегодня день, долго ли она находится здесь. Она лежала на боку; обе руки прикованы к боковым столбикам кровати.
Он лежал рядом с ней. Она была совсем голая, и он тоже, крепко прижимался к ней сзади. Она чувствовала все его тело, руки стискивали ее в удушающем объятии. Она была так обессилена, что не могла даже отстраниться.
— Кто ты такая? — шепнул он ей в ухо. Она ощутила, как в нее упирается что-то твердое. Он раздвинул ей ноги и проник внутрь. Ее пронзила боль, такая жгучая, что она невольно закричала. Он засмеялся. Чем громче она кричала, тем злораднее он смеялся.
— Кто ты такая? — снова спросил он. — Если скажешь, я прекращу.
Она не могла издать ни звука.
Не надо, не надо, не надо, остановитесь…
— Ты принадлежишь мне, — сказал он.
Боль раздирала ее пополам.
— Очень больно? Совсем плохо? — спросил он.
— Да, — всхлипнула она.
— Да — кто?
— Да, мой повелитель, — прошептала она.
— Так-то лучше. Хочешь, чтобы я прекратил?
— Да, мой повелитель.
— Очень хорошо. Кто ты такая?
— Ваша. — У нее хватало сил только шептать. Все, что угодно, только бы он остановился.
— Ваша — кто? Не слышу.
— Ваша Светлость, — прошептала она.
— Ты хочешь сказать: «Я ваша, мой повелитель». Вот так. Скажи это.
— Перестаньте, пожалуйста, не надо. Не надо, мой повелитель.
— Ты меня не слушаешь, — сказал он, но внезапно вышел из нее. — И не повинуешься. Что с тобой нужно сделать? Что мне с тобой сделать?
— Уйти.
— Не надейся, деточка моя, — ответил он с коротким смешком. — Особенно с учетом твоего беспрерывного неповиновения.
Он подполз и лег рядом, лицом к лицу. Провел ладонями по ее волосам, собрал их в тугой хвост. Потом грубым рывком вздернул ей голову — она вскрикнула — и поцеловал в губы так грубо, что она чуть не задохнулась. Его настырный рот душил ее сильнее, чем корсет.
— Когда ты наконец поймешь, что принадлежишь мне? — Он снова отодвинулся. — Поцелуй это, — велел он и прижал к ее губам свою твердую плоть. — Поцелуй.
Она отвернулась. Ни за что.
— Ты должна научиться покорности, — сказал он, опять перебрался через нее и внезапно вошел сзади с такой силой, что она завизжала.
— Ты этого хотела?
— Нет, нет, нет…
— Нет — кто?
— Нет, мой повелитель. Перестаньте, прошу вас, не надо…
Он оставил ее в покое и встал с кровати, но вскоре вернулся. От него пахло мылом. Он снова лег с ней лицом к лицу.
— К счастью для тебя, я чистоплотен, — сказал он. — В отличие от многих. А теперь делай, как я скажу. Открой рот.
Она попыталась, но губы едва разжались. Рыдания одолевали ее. Он пальцами зажал ей нос, и она поневоле раскрыла рот.
— Я твой хозяин и повелитель, — свирепо проговорил он, запихивая свою штуку ей в рот. Он хочет, чтобы она задохнулась. Это душило ее сильнее, чем корсет. Он хочет убить ее. По ее щекам снова заструились слезы.
Она задыхается, задыхается. Умирает. Мужчины так не поступают. Этого не может быть. Боли не было конца. Где она? Какой сегодня день? Какой год? Кто она такая? Что такого сделала? Чем заслужила это? Спасите меня, кто-нибудь, спасите…
Наконец она снова смогла вздохнуть. Он лежал рядом, обвив ее руками.
— Кто ты такая? — говорил он. — Кто ты такая? Кто ты такая? Кто ты такая?
— Ваша, — шепнула она. — Я ваша, мой повелитель.
— Зачем ты здесь?
Она так устала. Ну почему ей нельзя рухнуть в глубокую темноту и умереть?
— Исполнять вашу волю, мой повелитель.
— Что ты станешь делать?
— Все, что прикажете, мой повелитель.
И так повторялось снова и снова. Она просыпалась в темноте. Кто-то — не Его Светлость — кормил ее, относил в ванную; время от времени ей разрешали понежиться в мыльной пене. Ей расчесывали волосы, высмаркивали нос. Ей казалось, что это тот самый мужчина, который грозил перерезать ей горло, поэтому она не осмеливалась выказать неповиновение. Потом он опять приковывал ее к кровати. Только запястья. С лодыжки цепь сняли. Она не могла бы сделать ни шагу, даже если бы захотела. Она целыми днями спала. А проснувшись, обнаруживала возле себя его — он обвивал ее руками, брал ее…