Белые гондолы. Дары Отступника

Виктор Довженко

Белые гондолы. Дары Отступника

роман

посвящается Матвею Сергееву

Где-то между Бискайским заливом и Японским морем,

ближе к концу 20 века

Еще рано, и, хотя на работу мне еще очень не скоро, я уже подхожу к входу. Не прошел и ста метров, но ботинки сильно запылились, и глянец на них заметно потускнел. «Все мы маленькие тушканчики, мы живем в бархане», – лениво думаю я, разглядывая нежно розовеющие под первыми лучами солнца солидные горы и маленькие горки песка, подпирающие бетонные изгороди и дома. В штиль наш вечный песок скрипит под ногами, а при сильном ветре хрустит на зубах и заставляет приезжих, непривычных щуриться, долго тереть глаза. Красные каменные плиты, с черными и белыми змейками прожилок, ведут к голубеющему входу. И в черно-красную ночь, и в желтое утро голубоватые лампы уводят к всегда таинственной глубине, под песок и плиты, к Каналу.

Несколько десятков ступеней, и тишина становится совсем другой, не шуршащей и звенящей, а плещущейся и шепчущей. Я киваю в ответ пожилой женщине за окошечком кассы, уже привыкшей к моему раннему явлению. Если бы я пришел двумя часами позже, она, наверное, обиделась бы, как ребенок. По звонким мраморным ступеням я сбегаю к платформе. От свежего воздуха Канала мне хочется чихнуть, это оглушает, как револьверный выстрел. Сильное течение приносит измятую пластиковую бутыль, она смотрится очень нелепо под монументальными хрустальными светильниками в бронзовой оправе.

Вот на дальнем конце платформы появляется немолодой мужчина в голубовато-сером костюме. Видимо, еще не было ни одной лодки, и он неторопливо проходит к своему обычному месту, усаживается на скамью и достает газету.

Вскоре по стенам тоннеля, на который я смотрю в ожидании первой гондолы, начинают пробегать блики, и свет фонаря прерывает чтение станционного служащего. Удивительно изящный светлый силуэт плавно выныривает из-под сводов тоннеля и приближается к месту остановки. На гондоле включаются винты, замедляющие скорость. Выдвинувшийся почти у самой воды барьер мягко сдерживает большую лодку и тихо останавливает напротив меня. Позади мест для пассажиров сидит девушка в форме, обычной для всех служащих Канала.

Мужчина открывает двустворчатые ажурные дверцы, равнодушно посматривая на меня. Я не двигаюсь, и девушка на корме, немного подождав, делает ему знак рукой. Закрыв створки, он освобождает гондолу от барьера, и лодка, быстро набрав скорость, исчезает в тоннеле, уводя за собой сотни мерцающих отсветов.

К месту посадки подходят ранние пассажиры. Двое военных, женщина с чемоданчиком на колесиках, подросток в наушниках. Они бодро переходят в подплывшую вслед за первой гондолу и усаживаются на вишневые с желтыми полосками сиденья. Я пропускаю это и еще два почти пустых судна.

На очередном приближающемся пластиковом борту, позади эмблемы «Городского подземного транспортного Канала», я узнаю нужный мне номер «112». Радостно и гулко забарабанило сердце, до сих пор словно замершее, замедлившее свой ход, как у впавшего в спячку ежа. Вхожу один, всех ожидающих увезла предыдущая гондола. Я прохожу к корме, высокая темноволосая девушка, узнав меня, улыбается.

– Я пропустил целую дюжину лодок, ждал вас.

– А зачем?

Я неловко отвечаю, садясь недалеко от нее:

– А на вашей меньше укачивает.

Два круглых желтоватых кормовых фонаря в мягком сумраке тоннеля окрашивают ее вишневую форменную накидку в алый цвет. Девушка держит гондолу ровно посередине тоннеля, движения кисти, держащей руль, почти незаметны. Я пытаюсь найти подходящую тему для разговора, который, наконец, мог бы дать мне опору для более близкого знакомства. Этой опоры на мягко покачивающейся гондоле я снова и снова катастрофически не нахожу:

– Скажите, вы запоминаете людей, которых перевозите за день?

Она улыбается:

– Вас я, конечно, хорошо запомнила!

– А какие-нибудь необычные пассажиры встречаются?

– Бывает. Сумасшедшие ученые, говорящие сами с собой, сектанты, говорящие с духами. Вот только инопланетян я пока не видела!

Течение выносит нас сквозь очередной завиток тоннеля к следующей станции. Заходит неопрятный молодой парень и устраивается, почти полулежа, на диванчике в носовой части. Мы вплываем в очередной раструб полированного гранита. В Канале практически нет длинных прямых отрезков пути, линии его тоннелей постоянно изгибаются то вправо, то влево. Из воды выпрыгивает небольшая рыбка, это слышно по всплеску в тишине.

– А сегодня вы, наконец, откроете мне вашу тайну?

– Какую?

– Ваше имя, конечно!

Она смеется:

– У нас на Канале и без этого тайн хватает!

Потом, спохватившись, громко объявляет:

– «Городской парк!»

Парень, до сих пор дремавший впереди, вскакивает и, подобрав упавшую сумку, выпрыгивает на платформу. Заходят люди, больше поговорить уже не получается. Я выхожу на следующей станции и поднимаюсь на такие же засыпанные песком, как и повсюду в городе, каменные плиты.

Открытие грандиозной системы пробитых в практически сплошной скале тоннелей добавило к истории нашего города по разным подсчетам от двух до шести тысяч лет. Скромный научный городок, еще даже не отметивший своего столетия, получил в распоряжение прекрасно обработанные огромные пространства подземного мира, правда, затопленные и наполовину забитые глиной. Известие о том, что небольшое круглое озеро возле парка – центр глубокого котлована, от которого правильными лучами отходят строго параллельно земле длинные цилиндрические ходы, взбудоражило всех жителей от древней старушки до трехлетнего ребенка.

Своим открытием Канал обязан… ослу. Молодой крестьянин из далекой деревни далеким ранним утром привел ослика для продажи на городском рынке. Тот, с поклажей на спине, решил напиться воды в озерке, чтобы облегчить себе дальнейший путь. Будучи тяжело нагруженным и уставшим, он оступился на скользкой кромке берега и мгновенно исчез под водой, успев испустить лишь один гортанный крик. Его хозяин, присевший невдалеке на скамью отдохнуть, подбежал, громко бранясь, сбросил одежду и прыгнул за ним в глубину. Спасти животное ему, конечно, не удалось, но, разглядев ровные черные провалы тоннелей, окружавшие его в темной воде, испуганный парень не успокоился, пока не поднял на ноги половину спящего города.