Чтение онлайн

– Боярину Мечиславу нет дела до моего Бога, - сказала Людмила с непонятной Ладомиру горечью.
– А христианство в Киеве от княгини Ольги пошло, она эту веру приняла в Византии.

Сидела Людмила на лавке чуть боком, словно не была уверена в том, что не придётся подхватившись бежать из ложницы от домогательств Ладомира. И глаза её настороженно следили за каждым его движением. Но он ведь ее не звал, сама осталась в ложнице, неужели только для того, чтобы перемолвиться пустым словом?

– А чему учит твой бог?

– Учит любить и ближних и дальних, а в той любви для всех спасение.

– Ближних - это понятно, - пожал плечами Ладомир, - а на дальних - сердца не хватит, да и за что их любить-то? Вот разорил бы вас сегодня Шолох да выкинул с чадами на улицу -неужели твоей любви хватило бы и на него?

– Это была бы воля не Шолохова, а божья, но Бог не допустил и прислал тебя на защиту.

– Так я ведь служу славянскому богу, а не грецкому, - засмеялся Ладомир.
– Что-то путаешь ты, жёнка.

– Нет не путаю. А Бог мой не греческий - он для всех один, а больше никаких богов нет и быть не может. Его волёй всё делается.

Ладомира поразили её глаза, ни тени сомнения в них не было, а только убеждённость в своей правоте, и от этой убежденности у неё порозовели щёки и похорошело лицо.

– А если я тебя сейчас стану насиловать - это тоже будет по воле твоего бога? И ты меня за это будешь любить?

Розоватость сошла с её щёк, но более она ничем не выдала своего страха:

– Коли ты покаешься потом во Христе, то я прощу тебя и любить буду.

– А что сие означает - покаяться?
– удивился Ладомир.

– Попросишь у Бога прощение за насилие надо мной.

– А коли не попрошу?
– Ладомир приподнялся с ложа и навис над Людмилой.

– Тогда я буду молить Бога, чтобы наставил он тебя на путь истинный, ибо душа у тебя добрая и не пропащая.

Ладомир положил ладонь на её левую грудь и почувствовал, как бьётся испуганной птицей сердце.

– Люби меня по-доброму, это и богу твоему будет приятно.

– Я мужняя жена, - Людмила задохнулась в своих словах.
– Это грех большой.

Но по глазам видел Ладомир, что ей хотелось этого греха, а потому и сказал улыбаясь:

– Покаешься потом. Коли твой Бог прощает насильника, то неужели взыщет за бабью слабость.

– Пусти, - прошептала она, вырываясь из его рук.
– Я тебе девку пришлю.

Ладомир чуть отстранился и заглянул в её испуганные глаза:

– А Славну пришлёшь?

– Пришлю.

– Выходит, сама спасаешься, а других губишь, - Ладомир выпустил её из своих объятий и вернулся на ложе.
– Вот и вся твоя любовь к ближнему, жёнщина, не говоря уже о дальних. Славну-то ты неспроста подкладываешь под меня - заплатить хочешь за спасение своего гнезда чужим телом.

– Это и её гнездо тоже.

– Она женщина бездетная, её под себя возьмёт любой мечник или боярин, а тебе с чадами деваться некуда.

– Славна бы не силой пошла, а по-доброму.

– Из любви к ближнему, - скривил губы Ладомир.
– Чем же твой бог лучше моего, коли дозволяет своим печальникам жертвовать чужой жизнью для собственного блага. Славна твоя моему брату Пересвету люба, и я против того братства не пойду из-за женщины - так от меня требует мой бог. И этот бог справедливее твоего, хотя прощает редко и много крови пьёт. А твой бог - бабий, хитрый бог, любую подлость благословляет и по отношению к ближнему, и по отношению к дальнему. Греши да кайся.

Людмила заплакала, и Ладомиру стало её жаль, в конце концов понять жёнку можно было - чад своих спасала да добро мужнино.

– Славна-то жёнка любимая у боярина, а ты - приевшаяся, и коли изваляешь её по чужим ложам, то муж взглянет на неё другими глазами. Так или нет, жёнка?

– Не думала я про это, - отвела глаза Людмила.

– Тогда поклянись именем своего бога, что ни о чём больше не помышляла как только о чадах своих. Слово даю, что отпущу тебя, пальцем не тронув.

Долго смотрел Ладомир, как Людмила беззвучно шевелила губами, то ли клятву силилась произнести, то ли просила о чём-то своего бога, но с языка её упало только одно слово:

– Пожалеешь?

– Это уже не в моей власти, - твёрдо сказал Ладомир.

– Я позже приду, чтобы челядь не видела, - вздохнула Людмила.

– Делай, как знаешь. А Славну пошли к Пересвету, и чтобы никто не узнал про эту их ночь.

Хитрая жёнка, недаром прислонилась к чужому богу. Ладомир долго смотрел вслед удалившейся Людмиле, а уж потом, раздевшись, развалился на боярских пуховиках. Славно жил боярин Мечислав, да согнан ныне с своего ложа и неизвестно ещё, вернётся ли назад. А жёнке маяться с детьми, прислоняясь то к одному сильному боку, то к другому, пока дети встанут на ноги. Так что и судить Людмилу не за что, во всяком случае не Ладомировыми устами судить. Коли не придёт к нему сегодня Людмила, то взыскивать он с неё не будет, а Блудово гнездо попытается спасти, хотя бы в память о своём сожжённом. Не каждому на пути встретится Бирюч, который прокормит и научит владеть мечом. А Перун карает только сильных, а в горе слабых для него чести нет. Так и надо будет сказать Владимиру, коли спросит - почто встал горой за Блудово семя? А Людмила боится своего бога, коли не смогла солгать его именем. Надо бы спросить женщину, чем её бог грозит своим печальникам. А таких богов, чтобы любили и ближних, и дальних, на свете нет, да и прощать всех без разбору тоже не след, а то не будет на земле порядка.

Владимир въезжал в киевские ворота со смятением в душе. Было что-то загадочное в притихшем городе, который пока даже не приглашал его на княжение, а просто согласился принять во избежание мора и крови. Не насильник въезжал в стольный град, но и не избранник народный. А потому и криков не было на пустынных улицах: ни приветственных, ни враждебных. Киевская старшина тоже вела себя сдержанно. И за этой сдержанностью чувствовалась неуверенность и даже растерянность. Как встречать Владимира, как сажать за стол, как величать, и вообще: кем его теперь считать - победителем, взявшим город силой, или справедливым судьёй, покаравшим Ярополка за братоубийство? Да и с Ярополком далеко не всё ещё ясно. Ушёл он В Родню, но не сказал своего последнего слова. Признал он свою вину, добром ли уступил великий стол брату или просто собирается с силами, чтобы, улучив момент, согнать Владимира с киевского стола и посчитаться с переметнувшимися на ero сторону боярами. А бояре переметнулись? Или просто открыли перед Владимиром ворота от безысходности положения? Во всяком случае боярин Ставр, ехавший по родному городу в окружении пришлых бояр и Владимировых воевод не дал себе пока ответы на эти вопросы, а потому и не лез вперёд, предоставив возможность разбитному Басалаю и глуповатому Путне говорить с Владимиром от лица киевской старшины. Князь принял киевлян сдержанно - худого слова не сказал, но и лаской не обнадёжил. Возможно, Владимир и сам для себя не решил - князь он в Киеве или победитель. А значит всё ещё может перевернуться в одночасье, и опасность разорения города не миновала. Войско у Владимира разноплемённое - и нурманы есть, и чудь, и новгородцы, и кривичи. Все они шли в Киев за добычей, а тут вдруг выяснилось, что на пиру отгуляли, усов мёдом не замочив. Очень может быть, что князь Ярополк ждёт именно разгула Владимировых воинов, но, надо полагать, что и Владимир, и не обделённый разумом воевода Добрыня всё это отлично понимают.

Пока что ни кто не чинил в городе разора, а киевскую старшину сажали за стол вперемешку с боярами новгородскими и повыше, чем бояр полоцких и кривецких. Воевода Отеня и вовсе утвердился близ князя Владимира, одесную от Добрыни. Сам Владимир пока что не хмур, но задумчив - первый глоток отпил, а остатки под стол плеснул, чтобы ублажить домового. Так поступает только хозяин дома. Хотя не чужой, конечно, Владимиру этот терем - здесь он родился и прожил первые годы. Боярин Ставр, как ни силился, всё никак не мог вспомнить, каким Владимир был мальчонкой. Помнил, как приезжали новгородские послы, просить у Святослава сына на княжение, того же боярина Хабара в том посольстве помнил или боярина Глота, который сидит сейчас напротив, глаза выпучив. Помнит даже, как лаялись эти два боярина на Святославовом пиру всем на потеху, а вот самого Владимира той поры не помнит, хоть плач. Может потому не помнит, что не малец в тот момент был важен, мало ли их бегало сопливых по двору - Великий князь Святослав был охоч до жёнок и своих и чужих. Да и вспомнили о Владимире в самый последний момент, когда выяснилось, что ни Ярополка, ни Олега отдавать новгородцам никак нельзя. И на этом киевская старшина стояла твёрдо, громоздя друг на друга доводы тяжелыми глыбами. А младшего сына Святослава как-то упустили из виду. На этом новгородцы и подловили киевлян, как потом говорили, по наущению Добрыни. Тот же боярин Хабар выступил перед Святославом с просьбой от лица всего Новгорода. Старый боярин Судислав заикнулся была о том, что негоже сына рабыни величать княжичем, но Святослав так зыкнул на него, что у ближника княгини Ольги едва язык не присох к нёбу: