Белый, белый день...
Шрифт:
Именно с ним, еще подростком, она должна была прийти к Марии Ивановне – они ведь так и договаривались!
Анна Георгиевна оглянулась. Всё было не так! Не как в пятидесятые годы. Масса больших домов. Тучи машин. Какие-то огромные стенды-рекламы, в большинстве иностранные…
Анна Георгиевна поняла, что попала в другое время!..
Мир, пока ее не было на Земле, безнадежно изменился!
VII
Иван Васильевич Макаров-Романов к своим почти пятидесяти годам превратился в представительного, но все еще моложавого, стремительного в движениях, мыслях и поступках мужчину. На него нередко оглядывались на улице как девочки-студентки, так и женщины в полной зрелости и красе…
Он был поразительно некрасив – в отца мосластый, с чуть асимметричными крупными чертами лица… Но одновременно весь подтянутый, юношески стройный, с очень красивыми, длинными пальцами. Иван был почти воплощением пусть диковатого, но природно-пластичного, даже животного мужского начала. Если бы не глаза!
Глаза у него были как у какой-нибудь Гретхен из старой немецкой пасторали. Подчас молоденькие кокетничающие медсестры обращались к нему почти по-братски:
– Иванушка Васильевич! А вы когда-нибудь в зеркало смотритесь?
– А зачем? – довольно хмуро отвечал Макаров-Романов и, мельком взглянув в большое зеркало, видел только тугие, курчавящиеся вихры, которые не поддавались никакой расческе. Угрюмое, бритое, местами угреватое лицо.
Он не видел самого главного – почти лазурно-голубых, с чисто-чисто белыми веками, бездонных и таких добрых, как будто навсегда изумленных, глаз.
– Вам бы, Иванушка Васильевич, на паперти стоять. Больше бы зарабатывали, чем у нас в клинике.
– Это почему? – искренне не понимал Макаров-Романов.
– А вы как глаза свои на какую-нибудь богатенькую миллионершу распахнете, – смеялась немолодая, черноглазая, бровастая старшая медсестра Оксана, – так она вам сразу кошелек отдаст! Со всеми долларами, рублями и прочим. Да еще серьги и кольца с себя снимет!
– Вы-то откуда знаете? – недоумевая и сердясь, спрашивал Иван.
– Я-то бы уж точно, – вздохнула Оксана, – всё отдала.
– Ине вы одна! – отчего-то развеселились молоденькие – в одинаковых белых халатах, шапочках и бахилах – медсестры.
– Чепуху какую-то порете! – вдруг рассердился Иван. Покраснел и быстро вышел из ассистентской…
Дело было в том, что Макаров-Романов до сих пор был неженат.
Всем заинтересованным была известна его романтическая история… Сразу после блестящей защиты кандидатской диссертации, вызвав гром и молнии на свою голову со стороны собственного учителя академика Соболева, который тут же выгнал его из своей клиники, Иван умчался в Грецию. На сколько? К кому?.. Ничего не было известно…
– Пропал! К чертовой матери! – кричал академик.
Постепенно выяснилось, что причиной резкого поворота судьбы блистательного хирурга и любимца всей Первой градской больницы, стала некая весьма привлекательная особа, уже имевшая семнадцатилетнюю, тоже весьма симпатичную дочку.
Сначала говорили, что он открыл в Афинах собственную клинику. (Возможно, на ее деньги – особа была при какой-то большой нефтяной трубе.)
Потом стало известно, что он учит греческий и должен сдать экзамен на местный врачебный диплом. Все единодушно решили, что при его упертости, способности к языкам ему все это – раз плюнуть! И вообще – любовь!
На второй год своего пребывания в Греции Макаров-Романов, конечно, сдал на греческий врачебный диплом и уже вовсю делал «очень частные» операции в частных, но знаменитых клиниках. Получая за них пятую часть причитавшегося ему гонорара.
А «особа» с дочкой, присосавшись намертво к афинской части великой русской неучтенной нефтяной трубы, купила себе приличнейший особняк, в котором – практически на правах альфонса – и существовало это талантливейшее, честнейшее и чистейшее русское чудо – «Иванушка» Васильевич Макаров-Романов. Сын боевого генерала и Героя Советского Союза, потомок известного из известнейших русских дворянских родов, боковая ветвь которого, в лице его прапрадеда, из-за служения все тому же бедному, простому русскому народу еще во времена Александра Первого порвала со своим двоюродным дядей и уехала учиться в Германию, на медицинский факультет в Гейдельберг…
Вернулся Иван Васильевич в Москву неожиданно, хмурый, никем нежданный. И в общем-то без особых перспектив!
Академик Соболев не простил ему двухлетнего «греческого вояжа» и даже не хотел слышать его имени. Только что грянул дефолт, и врачебная безработица стала реальной. В лучшем случае иди в райполиклинику. Оперирующему хирургу там делать нечего – порезы, ушибы, фурункулы… Да и на зарплату ту прожить просто невозможно!
Кто-то пустил слух, что Иван собирается в монахи, ибо в Греции совершил большой грех – надо отмаливать! Но какой уж такой великий грех мог позволить себе скромнейший Иванушка Васильевич, сначала никто не мог придумать…
А потом пошло: «А дочка „нефтяной трубы“? Осьмнадцатилетняя, ветреная красотка, два года вынужденная жить под одной крышей с таким отчимом?.. Нет! Тут дыма без огня не может быть».
Тем более что сам Макаров-Романов, когда его начинали подначивать насчет падчерицы, уж как-то больно ало краснел, отводил глаза и начинал сердиться. Чуть ли не ругаться! А все кончалось, как правило, громко хлопнутой дверью…
Но по странной людской логике именно эта, почти признанная человеческая слабость только прибавила ему новых доброжелателей… А старых друзей и так хватало!
И наконец, общими солидарными усилиями клиники, кафедры и даже Академии медицины гнев академика был сломлен, и Иван Васильевич снова водворен в хирургическое отделение Первой градской.
После десятка операций, проведенных Иваном Васильевичем, всем стало ясно, какого теперь ранга этот хирург! Оставаясь кардиохирургом, он стал блестящим специалистом по сосудистой хирургии, лейкохирургии и прочая, прочая – несть числа хирургическим профессиям, которыми овладел в Европе этот глазастый и рукастый человек.