Чтение онлайн

Ага, в «Метрополь»!

За подобные женские выкрутасы — только в «Метрополь»!

А на хлеб-воду?!

А на цепь — «лучший подарок» — не хо-хо?!

Когда обстоятельства вынуждают к решительным действиям, хуже нет, если на руках у тебя виснет или пьяный, или женщина, или ребенок. Три категории, хуже которых нет.

Если ты один, а противник вооружен и многочислен — то все равно масса вариантов. Можно притвориться идиотом, можно убежать, можно принять бой, можно погибнуть. Но ты продаешь свою жизнь, не отвечаешь ни за кого.

Это — аксиома. Не требующая доказательств. Проверено практикой, которая и доказывает…

Колчин взял с собой даму в «маленьком черном платье» и меховой накидке, вроде бы наперекор аксиоме.

Женщина?

Да.

Поведение, как у злющего ребенка в переходном возрасте?

Да.

Пьяная, не пьяная — бокал с тропическим «Мисти» наполнялся минимум трижды и трижды опустошался…

Всё потому, что не воевать намеревался ЮК (не сегодня, пока нет) — намеревался ЮК устроить маленький театр. С участием дамы.

Когда актер отыгрывает свой эпизод, отговаривает реплики в диалоге и обещает вернуться, скрываясь за кулисы, то внимание зрителя концентрируется на оставшихся под софитами персонажах. Никогда зритель не задумывается, что поделывает за кулисами, вне сцены, удалившийся. Разве только в случае, если сцена остается пуста — долго, очень долго, слишком долго: то ли Станиславская пауза, то ли накладка (реквизит запропал, переодеться не успеть, ус отклеился?). Только тогда зритель начинает невольно любопытствовать, гадать: что ж там случилось-то, за кулисами?!

Особенно в случае, если зритель не просто праздный (такие же клиенты кабака за соседними дальне- и близстоящими столиками), но материально заинтересованный (персонал кабака — официант, мэтр, прочая обслуга: не «кинул» ли их одинокий посетитель? наел-напил на пол-лимона и сгинул! здесь не проходил? а в сортире? а через дверь во двор?).

Затем и нужна Колчину Галина Андреевна Мыльникова, псевдо-Шарон псевдо-Стоун, — чтоб покрасовалась на сцене, пока персонаж-Колчин за кулисами… И неважно, насколько одарена-бездарна исполнительница главной (как ей кажется) роли, — будь на виду и только, пожалуйста, без импровизаций: ты даже не персонаж, де-еушка, ты… хм!., реквизит.

Театр вообще сугубо мужское занятие, по мысли японцев. Кабуки опять же. Все роли, женские в том числе, — мужчинам. Почему бы? Очень просто. Женщина вбирает в себя мир, мужчина отдает себя миру. Потому женщина не способна впустить в себя иную душу (и так тесно! и так повернуться негде!), чтобы, слившись с ней, отдать ее зрителю. У мужчины же всегда есть пустота (в самом почтенном смысле!), которую он может заполнить чужой душой, пропустить через себя и — отдать как свою собственную, на то он и отдающий. Кабуки. Густой грим, преувеличенная разрисовка физиономии — дань традиции. И без грима — сыграли бы, то есть прожили бы. И без масок — тоже! (Ах, да! Маски — принадлежность не театра-Кабуки, а театра-Но).

Ни в гриме, ни в маске Колчин не нуждался — имея в качестве отвлекающего «реквизита» блондинку в «маленьком черном платье», можно сколь угодно долго быть в тени. Тень, знай свое место — за столиком в «Метрополе».

Ни в гриме, ни в маске Колчин не нуждался — имея непроницаемое выражение лица, которое пыталась разгадать Мыльникова, пока они на «девятке» двигались к «Метрополю».

И то! «Старший друг», кажется, всерьез предположила, что направляются они к Лозовских. Очная ставка, очная ставка! Подумаешь, ночь! Ведь рождественская… Есть крохотный, но шанс представить ситуацию таким образом, будто не многобуйный муж нагрянул из столицы вытрясать душу из Славы Лозовских в присутствии ревнивой Даши, — просто Галина Андреевна, пусть не самая близкая, но приятельница Лозовских экспромтом заглянула на огонек (кто же спит в рождественскую ночь!), а с ней тут московский гость, как раз за рулем, мимо проезжали… он, кстати, муж Инны… вроде бы профилактика возгораний: у нее, у Мыльниковой, есть Мыльников, а она вот с мужчиной — и ничего, Мыльников дозволяет, видите, Даша, зря вы беспочвенно мучаете и себя и Славу… а, кстати, она не просто с мужчиной, это знаете кто? это сам Колчин! ну, Иннин муж! помните, Слава, Инна недавно приезжала, мы как раз вместе сидели-говорили…

Не самый ловкий маневр, но лучше, чем если просто вломится внешне невозмутимый Колчин (что у него внутри творится? о чем думает?! фиг догадаешься!) и устро-о-оит! Эти мужики абсолютно не способны к деликатностям! Только всё испортить могут, всё не так поймут, всё перевернут с ног на голову — в переносном и в прямом смысле! Нет, нужно самой быть, самой сглаживать. Иначе она разве подчинилась бы Колчину?! Разве что потребовала бы доставить в «дворянское гнездо» к мужу-Мыльникову, а там как знаете, гость московский, — возвращайтесь на Комендантский, ночуйте, будьте как дома. Галина Андреевна всегда готова предоставить собственную «маломерку» друзьям. Инне, к примеру. Или — Колчину. Мы ведь друзья, Юрий? Мы ведь не враги? И действовать нам тогда надо сообща! Когда тогда? Ну… когда мы к семье Лозовских приедем. Мы ведь к ним едем? Или не к ним? А куда?

— Вот здесь как раз надо было повернуть… — компетентно сообщила Мыльникова уже после того, как «девятка» миновала поворот. Типично женская реакция: не заранее предупредить, но после, но позже, — надо было…

Колчин был непроницаем. Гнал уже по Каменноостровскому. (До которого часа пьют-гуляют в престижных кабаках? Некоторые — всю ночь, некоторые — лишь до полуночи. Если «Метрополь» — ранний, то на всё про всё останется не больше часа-полутора.)

— Тогда мы можем еще на Монетной повернуть… — подсказала Мыльникова утешающе.

Колчин был непроницаем.

— А Инна была у меня почти неделю. Но почти не была. Она всё в «Публичке», в «Публичке». Или у Славы… в институте, в этом… Тибетском фонде… Они, по-моему, оба помешались на своих древних рукописях. Сутками готовы пылью дышать, лишь бы… — Мыльникова рыхлила почву. — Вот скажите, Юрий, зачем современному человеку «Книга черных умений», нет, скажите! Или вся эта… как ее… бадмаевщина!

Колчин был непроницаем.

— А она ни о чем другом, такое впечатление, не думает. Мы с ней говорили, и я ей… — Мыльникова настойчиво убеждала Колчина в очевидном для Колчина: Инна в Питере тесно общалась со Святославом Михайловичем Лозовских, но исключительно в связи с научной работой и ни в коей иной связи! — Я, кстати, с ней толком и не поговорила. Собиралась на прощанье — ужин. Только она уехала… даже не скажу когда. Ключ, кстати, у нее остался. Я звонила-звонила на Комендантский, но она, вы же знаете, Юрий, сама себе хозяйка, — чуть не круглосуточно в архивах просиживала. За неделю хотела успеть. Или не за неделю, дней за десять…

Колчин был непроницаем.

— Так что мы с ней виделись только в первые два дня. А потом я уже наудачу заскочила — вдруг что надо? А она уже. Уехала. У меня как раз замот был жуткий, просто жуткий!..

Колчин был непроницаем.

— Вот здесь тоже нужно было повернуть! — опять постфактум встрепенулась Мыльникова. Типичная пешеходная логика! С Каменноостровского на Монетную — только левый поворот, которого нет для автомобилей! Вперед! Вперед!

Прошли времена всевластных швейцаров, облаченных по-генеральски: «Мест нет!», впрочем, за мзду — пожа-алте! Теперь впору потенциальных клиентов с улицы заманивать взяткой: «Я вам — пять штук от щедрот заведения, а вы тогда — к нам!» — что есть пять деревянных штук в сравнении с зеленой сотней, не меньше, которую оставит здесь посетитель, вынудившийся заказать скромный ужин на двоих. Неловко перед спутницей — сесть, глянуть в карту блюд и: «О! Здесь невкусно! Пошли отсюда!»