Чтение онлайн

Я почувствовал жажду и пожевал немного снега. Еще одну снежную лепешку я приложил к больной ноге, надеясь, что ушиб окажется не слишком плохим. Проклятый Мартин — лягается, как строптивый мул. Ну, ничего, он, по крайней мере потерял свой башмак. В такую погоду ему тоже придется несладко. Надеюсь, он подохнет медленной и болезненной смертью, отморозив себе ту самую ногу, которой пнул меня.

Тут я вспомнил еще кое о чем. Котомка монаха — надо бы исследовать ее содержимое. Я подтащил к себе мешок, который сильно пострадал от удара мечом. Внутри лежал какой-то сверток, завернутый в грязный вадмаль.Ткань тоже превратилась в обрывки, и я попросту отбросил ее. Глазам моим предстало… Ха, я был почти уверен, что увижу обломок Святого Копья, за которым охотился монах. Но нет — внутри лежал мой собственный рунный меч. Очевидно, Мартин прихватил его, надеясь продать Свенельду все разом — и меня, и мой меч, служащий ключом к сокровищам Аттилы.

И я в очередной раз подивился причудливости замыслов Одина, который таким невероятным путем вернул мне мою собственность.

— Тот самый меч, который ты добыл в гробнице Атли? — спросил Воронья Кость, во все глаза глядевший на оружие.

Я повертел меч в руке, любуясь великолепной рукоятью и вырезанными на ней рунами. Даже при здешнем скудном освещении лезвие блестело, словно смазанное маслом. По всей его длине змеился затейливый узор — недаром меч назывался рунным.

— Он волшебный? — Олав протянул палец, чтобы коснуться клинка, но затем передумал и быстро отдернул руку.

Мальчик безмолвно наблюдал, как я снова заматываю клинок в тряпку. Без него, без моего рунного меча, стало даже как-то темнее в нашем убежище.

Потом мы долго сидели молча, прислушиваясь к завыванию ветра. Метель, похоже, и не думала утихать. В щели меж досок задувало, под стенками уже изрядно намело снегу. Голова моя все так же болела, но даже сквозь боль и дурноту я слышал, как мальчишка клацает зубами.

— Придвинься ближе, — сказал я. — Ты совсем замерз.

Олав не шелохнулся. Помолчав какое-то время, он выдавил из себя:

— Я описался… тогда, во время боя.

Видно было, что признание далось ему нелегко. Мальчишка, что с него возьмешь! Больше всего на свете он боится выглядеть трусом.

— Это не важно, — сказал я. — Но если сейчас ты не придвинешься, больше тебе вообще не придется писать.

Я почувствовал, как Олав переполз в темноте и устроился у меня под боком. Я обнял мальчика, накинув на него свой плащ. Так мы и сидели — обнявшись, одаривая друг друга тем малым количеством тепла, которое еще сохраняли наши тела. Постепенно воздух в замкнутом пространстве начал прогреваться. То есть нам по-прежнему было холодно, но я видел, что иней на бортиках телеги растаял, а затем вновь начал кристаллизоваться в странные, непонятные узоры.

Я ощущал слабый запах мочи, который исходил от мальчишки, а также горячие волны стыда с маленькой ледяной струйкой страха. Но все это было несущественно, главное, мы худо-бедно согревали друг друга.

В какой-то момент я почувствовал, что проваливаюсь в сон, и усилием воли заставил себя поднять отяжелевшие веки. Любой северянин знает: спать на морозе нельзя, ибо смерть, как известно, коварно подкрадывается во сне.

Я стоял на носу «Сохатого», который гнулся и трещал под напором мощной штормовой волны. В воздухе висела водяная пыль, которая каплями оседала у меня на лице. Оглянувшись, я увидел лица людей, которых когда-то знал. Ближе всех ко мне стоял Кальв — хирдманн, которого мы потеряли на подходе к Бирке. Это случилось во время моего первого плавания на «Сохатом»: парень зазевался, и мокрый парус скинул его за борт. Не успели мы опомниться, как он скрылся в бурлящих водах Балтийского моря. Сейчас Кальв улыбался и махал мне рукой. Мол, давай к нам… Стало быть, я умер и нахожусь на пути во владения Эгира. Я понимал и тихо удивлялся: когда это — и как? — я успел помереть… и почему ничего не помню?

Я снова отвернулся к морю, пытаясь отыскать разгадку в кипящих волнах. Но мне мешала пена, которая облепила все лицо. Она жалила меня, подобно сердитому пчелиному рою, и я никак не мог от нее освободиться. Затем передо мной выросла страшная морская тварь — то ли скат, то ли гигантская медуза… Чудовище облапило мое лицо, принялось его обсасывать и облизывать…

— Ну, все-все… оставь его. Молодец, хороший мальчик.

Яркий свет слепил глаза, и в этом нестерпимо-белом свете маячили какие-то неясные фигуры. Что-то дышало и пыхтело перед самым моим носом. Одновременно чей-то горячий шершавый язык вылизывал мне лицо.

— Фу, пшел вон!

Кобель из нашей домашней своры жалобно взвизгнул, когда подошедший Финн пнул его ногой. И тут же свет пропал, заслоненный ухмыляющейся физиономией моего побратима.

— Вообще-то тебе бы стоило расцеловать этого пса, — сказал он со смехом. — Это его чуткий нос привел нас к тебе, Убийца Медведя. Никто б и не подумал искать вас здесь… А с телегой вы хитро придумали, молодцы.

По возвращении в деревню Бьельви внимательно осмотрел мой череп и пришел у выводу, что мне страшно повезло. Сзади на шее у меня красовался огроменный синяк, цвету которого мог бы позавидовать сам Биврест, радужный мост в Вальхаллу. Кожа на лодыжке — там, куда пришелся удар Мартина — была содрана, но сама кость, благодарение богам, уцелела.

Присутствовавший при осмотре Квасир только головой покачал с плохо скрытой усмешкой. Это был наш давний спор. Я верил, что рунный меч обладает свойством хранить своего владельца от серьезных неприятностей. Квасир же все, что со мной происходило (и непроисходило), относил исключительно на счет моей молодости, природного здоровья и особого благорасположения Одина.

Я бросил взгляд на побратима и произнес с благодарным кивком:

— Клянемся на кости, крови и железе.

Квасир пренебрежительно отмахнулся от моих благодарностей и бросил некий предмет. Неловко поймав его, я обнаружил, что это утерянная обувка Мартина.

— Мы выкопали его из-под снега, неподалеку от входа в ваше убежище, — сообщил Квасир. — Почти рядом с телом Торкеля.

Я взвесил на руке тяжелый башмак из воловьей шкуры, рассмотрел толстую подошву с металлическими гвоздями и понял, какой же я все-таки счастливчик. Удар такой штукой должен был сломать мою ногу, как сухой прутик. Когда я сказал об этом побратиму, тот задумчиво потер свой здоровый глаз и пожал плечами.

— Думаю, к твоей удаче приложил руку хозяин этого башмака, — заметил он и тут же поправился с ухмылкой: — Вернее сказать, ногу… — И, видя мое недоумение, кратко пояснил: — Хельшун.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Клянусь Одином, Квасир-то прав! Осторожно отложив предмет в сторону, я посмотрел на него новыми глазами. Ну, так и есть — башмак Хель! Обувку эту изготавливают специально для покойников, которые при жизни слыли особо жестокосердными. Считается, что такому человеку уготована долгая и тяжелая дорога во владения Хель. Путь его будет усеян терниями, а река, которую придется пересекать, — острыми камнями и ядовитыми змеями. Так что подобные башмаки с толстой и прочной подошвой являются проявлением незаслуженной доброты со стороны родственников и друзей усопшего.