Чтение онлайн

Голос Костека, словно плющ, словно вьюнок, словно дикий виноград, навивался на жесткий сердечник колесного перестука. Костек на меня не смотрел, он смотрел в окно или на свои ладони, а потом снова в окно, как будто из черноты и пространства выныривали все эти образы, происшествия, как будто оно было неким экраном памяти. А может, и было, потому что его лицо отражалось в стекле, размазанное, угрюмое, призрачное, и, наверное, он пытался с помощью слов обрисовать ее, памяти, контуры, вновь обрести ее, меж тем как все вокруг было магмой, спешкой, погибелью и паникой. И он говорил, говорил, словно слова должны были сгуститься новым героическим телом, сложным, но стойким, состоящим из ран и ударов, из ошибок, из всего того, что составляет ядро повествований в пивных, барах, ночных автобусах. И рассказывают их всегда мужчины, никогда женщины, только мужчины – опухшие, с красными глазами; из-под костюмов тянет спертым смрадом усталости, и горький плач ныне, присно и во веки веков.

Я не прерывал его. Зачем? Обращался-то он не ко мне, он обращался к себе, к себе в коротких штанишках, к себе, стоящему у окна в теплый дождливый день в тот самый миг, когда лужи после ухода ливня чуть голубеют, к себе, каким он был лет десять – пятнадцать назад, к себе, сидящему за пишущей машинкой, ко всем тем воплощениям, делающим выбор, идущим направо или налево, чтобы привести его сюда, на зеленую ледяную скамейку, обращался к себе, стоящему за спиной того слегка озабоченного пограничника, к себе за полминуты до того.

Сколько могла длиться эта поездка? До рассвета? Нет, до конца ночи, до того часа, когда темнота еще густая, не разжиженная, а человеческие тела выбираются, как белые черви, из душных, смрадных саркофагов и точат туннели с помощью слабых лампочек, туннели в кухню, в клозет, а иногда длиной всего в несколько шагов, до стула со вчерашней рубашкой или стаканом холодного чая. То есть примерно до половины пятого, До пяти, когда в мазанках, приклеенных к железнодорожной линии, зажигается свет.

Поезд ехал каким-то безнадежным зигзагом, по дуге, напряженной до последнего, крайнего предела, вторгался между белыми холмами предгорья, в долинки, карабкался, соскальзывал – так я себе это представлял: множество долин, множество холмов, отделяющих нас от этого всего. Совсем как в сказке, где брошенный за спину гребень превращается в лес, а что-то там еще в реку, и дракон отстает.

Но под конец, часа через два-три, у меня появилось ощущение, что нас похитили, что это какой-то лабиринт, а локомотив в сговоре с преследователями и увлекает нас куда-то в тупиковую, замкнутую лощину, окруженную, заблокированную, ощетинившуюся автоматными стволами, собаками и правосудием.

Нет, время от времени мы останавливались на темных, как и все в этой ночи, станциях, а может, то не были станции, а проводники и закопченный машинист стаскивали с путей тела пьяных или вытаскивали эти тела откуда-то между колес, буферов, тормозных колодок, потому что никто на остановках с поезда не сходил и никто не садился.

Костек все это не брал в голову. Он говорил. Может, чуть медленней на поворотах, может, чуть тише на остановках, а его пачка сигарет стала тонкой, как лист бумаги. Слова и дым затемняли тусклый свет двух лампочек. Отличный камуфляж. Окутанных бормотанием, словно маскировочной сеткой, смутных, растворенных в царской водке логореи [15] – кто мог нас выловить? Кто? Чем?

И вот Гробув. Два фонаря, низкий перрон, ветер и ни живой души, кроме головы в железнодорожной фуражке, высунувшейся из последнего вагона. Через пути мы пошли к темному зданию. Из приоткрытых дверей сочился желтый свет, некий суррогат пламени, фантом тепла.

– Скажите, это Краков? Краков? – Мужик вылетел прямо на нас и едва не сбил с ног.

– Гробув, а не Краков, – ответил я.

– Нет, поезд! Я спрашиваю, он на Краков идет?

Костек вдруг оттолкнул его и сдавленно закричал:

– А мне по херу, куда он идет! Хоть в ад!

И тут я подумал, что за последние несколько дней я уже второй раз в этом Гробуве, только сейчас не меня ведут, а я, хотя полной уверенности в этом не было. Единственно, в чем я был уверен, так это в том, что опять оказался тут с сумасшедшим.

Зал ожидания под потолком был того же желтого цвета, что сочился из дверей, зато нижняя его часть тонула во мраке. С минуту мы стояли в нерешительности, а потом инстинктивно двинулись в сторону кафельной печи. Не было ни души. Две зеленые деревянные лавки блестели свежей краской. И еще ряды гвоздей в деревянном полу. Они сверкали белым отполированным металлом. Тысячи ног, прошедших до нас, придали им такой блеск. Но сейчас тут царило спокойствие. Привалясь плечами к печи, мы пытались задремать, стереть сном, как мокрой тряпкой, все произошедшее, но ни у кого из нас не было на это сил. В конце концов Костек спросил:

– А отсюда как? Ты знаешь?

– Знаю, знаю. На рассвете. Не беспокойся. Худшее у нас впереди.

И после этого ни он, ни я не произнесли ни слова. Возможно, окружающая тишина заталкивала нам в горло комки какой-то ваты, густые, мохнатые, не дающие дышать. Они проникали в рот, расползались по артериям, и я пробуждался после минутного забытья с ощущением, что не смогу сделать ни шагу и, если кому-нибудь от меня что-то понадобится, ему придется тянуть меня, как мешок, как труп, как мертвое животное, и боялся я только одного, что расшибу голову о порог.

А потом, когда посветлело, в шесть утра, когда грязное, мутное окно стало чуть сизоватым, на меня снизошло странное чувство, что все повторяется.

Те же самые дома, та же самая карабкающаяся вверх улица, – все как неделю назад. Не было только коня, да небо было не розовое, а цвета грязной замерзшей воды. Единственное доказательство движения времени.

Автобус ушел час назад, следующий пойдет через час. Заспанные водители грузовиков даже не удостаивали нас взглядом. Мы стояли на остановке, «стары» и «жуки» пренебрегали нами, впрочем, как и еще несколькими любителями путешествий. Наконец остановился какой-то автобус, едущий инкогнито, водитель сразу взял по десять кусков и объявил, что до Гардлицы нигде останавливаться не будет. Я еще успел заметить каменный виадук, почувствовал, как голова у меня опадает, изо рта течет тоненькая ниточка слюны, и уснул, мысленно повторяя, что у меня есть целый час.

Тут мы и решили спрятаться. На этом огромном квадрате, покрытом утоптанным снегом и грязью. Бабка в вокзальном сортире, получив на лапу, заверила нас, что за рюкзаки мы можем не беспокоиться. Разве что они провоняют лизолом.

У нас было пять часов. Мы перекусили какой-то дрянью.

– Писи сиротки Хаси, – буркнул Костек и пошел за вторым кофе. Выпил его одним духом, точно он был вчерашний, и мы вышли из бара. – Пошли туда, где много людей.

Замысел был верный.