Беовульф
Шрифт:
Злые языки потом уверяли, будто варвары при разграблении Рима учинили неслыханный погром, однако в действительности сам город и его граждане остались нетронутыми – Гензерих ничего не сжег, не разрушил ни одного здания и запретил своим воинам убивать римлян, не оказывающих сопротивления. С теми, кто сопротивлялся, ясно, разговор был короткий.
После ухода вандалов Западная Империя фактически закончила свое существование – на смену цезарям, перебравшимся в Константинополь, пришли германские риксы, готы замирили Италию, а ныне здравствующий король Теодорих перенес столицу в тихую Равенну и благополучно правил, номинально считая себя вассалом императора Византии и призвав к своему двору образованных и ученых римлян.
Исходя из вышесказанного епископ Ремигий вполне справедливо полагал варваров не вселенским злом и не демонами преисподней, обратившими Империю во прах, а наследниками Рима, способными вдохнуть в римские земли новую жизнь в влить свежую кровь в жилы старых народов…
Смутное время рано или поздно закончится, новые государства расцветут, обретут уверенность в своем будущем, а христианство станет тем цементом, который сплотит Европу. Лишь бы иссяк поток варваров, вот уже которое столетие идущих с востока на запад!
Ремигий покосился на ехавшего рядом Эрзариха и только головой покачал. Он был хорошо знаком с сагой о Скандзе, варвары всех племен рассказывали ее более-менее одинаково, разнясь лишь в деталях.
Преподобный относился к главной легенде германцев скептически – «чудесный остров» и «земля обетованная» фигурировали в преданиях всех известных народов, достаточно вспомнить Атлантиду, Элизий или Рощи Блаженных. Скандза ничем не хуже и не лучше, разве что погрубее – это объясняется войнолюбием и беспокойным характером варваров.
Подумать только, со времен первого нашествия кимвров и тевтонов Рим сначала перемолол жерновами легионов, а затем впитал миллионы, десятки миллионов германцев, сотни племен, зародившихся где-то на востоке!
Их напор начал ослабевать только в последнее столетие – последними пришли франки, вслед за ними подтянулись словины, но они осели к востоку от Германии, в Богемии, за Бистулой и в Скифии. Идти на запад словины вроде бы не собираются, им вполне достаточно непрестанных войн с владениями Константинополя.
Гунны исчезли так же быстро, как и появились, после Битвы Народов и смерти Аттилы германцы жестоко отомстили гуннам за все былые обиды, и теперь о них совсем ничего не слышно.
Неужели рог изобилия на востоке иссяк и продолжавшееся шесть столетий великое движение завершается?
Очень хотелось бы в это верить, ибо немало героев породила Скандза. Столько, что захлебнуться можно в безбрежном варварском море!
– …Заночуем в деревне, тут недалеко, – прервал лангобард неспешный ход мыслей епископа. – Это рипурианские франки, я бывал у них в начале осени, когда с дружиной Гунтрамна ходил собирать дань с окрестных сел. Деревня порубежная, дальше только горы… Алеманы сюда не дошли, я чувствую запах дыма, но это дым очага, а не пожара.
Всадники шли на северо-восток полный день, с самого рассвета, не имея определенной цели – Эрзарих сказал, что цель вовсе и не нужна, Судьба сама выведет куда надо, путь боги укажут.
Ремигий с такой трактовкой был не согласен, но предпочел смириться – следов на свежевыпавшем снегу не найдешь, а у лангобарда природное чутье. Он и не захочет, а к Северину выведет!
Для приученного мыслить прагматически римлянина это решение выглядело странно, однако епископ всецело доверился Эрзариху, уверенно выбиравшему самый удобный путь – лошади ни разу не оказались вблизи топей или на скользких крутых склонах, река постоянно находилась слева и чуть впереди, дикий зверь не появлялся, а силы бесплотные притихли и людей не беспокоили.
Другое дело – ночь. Останавливаться в лесу, у костра, Эрзарих сейчас не желал – опасно, мол. Вот если бы рядом была священная роща, тогда пожалуйста, добрые лесные духи оборонят и от глаз галиуруннов скроют. Однако ближайшая священная роща в половине дня конного хода, значит надо побыстрее выйти к человечьему жилищу – там огонь, да и не селятся люди в плохих местах.
– Как вы различаете, где можно ставить село, а где нельзя? – заинтересовался епископ.
– Плохие места разными бывают. Непроточный пруд. Поляна, где грибы растут кольцами. Встречаются поля, где никакое зерно не урождается, один только бурьян да колючки, сколько ни распахивай и ни удобряй золой. На пожарище строить дом нельзя, на старом капище чужого народа тоже, там, где камни необычной формы – похожие на зверя или человека. Много разных примет, все не перечислишь.
– И что же будет, если построить деревню возле нехорошего камня?
– Годи, а не знаешь, – укоризненно сказал лангобард. – Мне отец рассказывал, а ему дед, будто когда наш род жил за Альпами, еще перед приходом Аттилы, но уже после начала войны с Радагайсом (примерно девяносто лет назад, быстро высчитал епископ), у дальних вандалов, которые жили к восходу, возле деревни ополз овраг и обнажился черный камень, видом сходный с медвежьей головой. И сразу начали люди пропадать, вначале дочь старейшины, потом другие, даже сам старейшина сгинул… Судили-рядили на тинге, поняли, что древнее чужое божество гневается – на его вотчине село поставили и наших богов водрузили. Яснее ясного – медведь-оборотень ходил, людей в свое логово утаскивал, где и пожирал. А потом деревню и вовсе гунны сожгли, а тот род вандальский перебили. Вот как отец мне говорил. И никто не догадывался, что место плохое.
– А это место – хорошее? – Ремигий вытянул руку, указывая на сизые дымки, поднимавшиеся впереди.
Эрзарих остановил своего мерина, пригляделся так, будто и не бывал здесь прежде. Удовлетворенно кивнул.
– Холм, подходы просматриваются, косогор вдалеке, проточный незамерзающий ручей, лес вплотную не подступает. Тын, опять же. Мудрые у франков старейшины, добротно обустроились. Ты, Ремигий, помалкивай – я говорить буду. Меня рипурианцы быстрее поймут.
– Как прикажешь, Эрзарих. Ты у нас военный вождь.
– И про Бога Единого им за трапезой не рассказывай, дикие они…
«Дикие? – Преподобный едва сдержал смех. – Вынь бревно из своего глаза, Эрзарих-лангобард! Если ты несколько лет прожил в Италии, это еще ничего не значит!»
Франки из отдаленной деревни мало походили на своих сородичей, расселившихся вокруг Суасона и Стэнэ, – те частенько видели рикса, ходили в город торговать, знали о христианской церкви и имели хоть какое-то представление о цивилизации. Местные же строго держались веры предков, а их домом был глухой арденнский лес.