Чтение онлайн

— Что случилось?

Лейтенант едва переводил дух.

— Что вы стоите? Вас ждет у телефона Сталин.

— Сталин? — Я с испугом посмотрел на Тропинина: в себе ли он?

— Да! Приказали немедленно разыскать. Скорее же!

Пробегая мимо окон сельсовета, я услышал голос связиста, размеренный, со сдержанным волнением: «Я тюльпан, я тюльпан. Я вас хорошо слышу. Я тюльпан…» Увидев меня в двери, он проговорил, срываясь от радости на крик:

— Пришел! Передаю…

Я выхватил у него трубку.

— Слушаю!

Возле моего уха что-то тоненько потрескивало, попискивало, скреблось острыми коготками. «Это называется: хорошо слышу», — подумал я, оглядываясь на связиста, который готов был совершить все, чтобы только разговор состоялся. Шум в трубке будто дышал, усиливаясь и затихая, в него вплетались какие-то выкрики, посторонние голоса. Потом издалека, пробивая глубину, донесся глухой невнятный вопрос:

— Кто у телефона?

— Капитан Ракитин, — ответил я.

— Сейчас будете говорить. — Наступила пауза с теми же тоненькими и трескучими разрядами, словно вдоль всей телефонной линии сидели сверчки и неустанно пилили тишину. Затем сверчки замерли, стало тихо, и я услышал гулкие и всполошенные удары своего сердца.

— С вами говорит Сталин, — донесся до меня знакомый и спокойный голос. — Поздравляю вас с победой, товарищ капитан.

Я стоял. Стояли и все, кто находился в этот момент в помещении.

— Служу Советскому Союзу! — проговорил я как можно тверже.

— Вы правильно поступили, что атаковали превосходящего вас противника и выбили его из села. Так надо поступать всегда. Надо создавать врагу невыносимые условия на нашей земле! Сколько вам лет, капитан?

— Двадцать четыре.

— Я так и думал. — Помедлив, он спросил глуховатым голосом: — Сколько ты еще можешь продержаться, сынок?

— До вечера, товарищ Сталин. Дольше не смогу.

— Продержись до вечера. Тебе помогут. Желаю успеха.

Голос умолк, и сейчас же по всей линии заскрипели сверчки. Некоторое время мы стояли, как бы внезапно оглушенные, не зная, как вести себя дальше.

Я сел на лавку, снял фуражку и вытер платком вдруг вспотевший лоб.

— Товарищи, — сказал я, оглядываясь вокруг, словно только что увидел находившихся в помещении командиров. — Товарищи, со мной разговаривал Сталин. Вы слышали? Я обещал ему продержаться до вечера… — Трубка в моей руке подрагивала, и телефонист нетерпеливо напомнил:

— Слушайте, товарищ капитан. С вами говорят.

Я приложил трубку к уху. Сквозь сверчковый скрип пробился голос генерала Ардынова:

— В чем нуждаешься, капитан?

— Людей мало! — крикнул я. — Нет боеприпасов! Помогите, товарищ генерал!

В разговор ворвался громкий и властный голос:

— Почему докладываете открытым текстом?!

Ардынов помолчал, и мне в эту минуту подумалось, что он досадливо поморщился, серые воробьи бровей сердито нахохлились: сколько он ведет коротких, отрывочных телефонных разговоров, и ему со всех концов летят слова мольбы: «Нет людей, нет оружия, нет боеприпасов… Помогите!..»

— Поможем! — крикнул Ардынов в ответ. — А вы держитесь! Стойте до последнего!

— Есть держаться до последнего! — крикнул я, веселея. Передав трубку связисту, я переглянулся с комиссаром.

— Что я говорил?! «Держись!» Что ж, будем стоять до последнего, сказал я.

«Стоять до последнего!» Вот она, великая и трагическая формула, продиктованная отчаянными сражениями с превосходящими силами врага. Она родилась в горестные дни отхода и утвердилась как самая надежная защита жизни — другого пока ничего не дано. Теперь она уже вступила в свои права, стала всесильным законом. И этому закону были подчинены все — от красноармейца до командующего. Все выйдут из строя, останется один, последний, и этот последний обязан биться, пока он жив.

— Объявить всему батальону, — сказал я Браслетову, — что нам звонил товарищ Сталин и приказал стоять насмерть! — А мне в эту минуту показалось, что я могу совершить невозможное.

Лейтенант Тропинин, встав из-за стола, взглядом пригласил меня к карте, где была нанесена оборона села. Я склонился над нею.

Прихватив автомат, комиссар сказал на ходу:

— Пойду в роты. — На пороге задержался. — Хорошо бы ребятам дать по чарке. Продрогли, наверно…

— Уже дали, — ответил Тропинин. — Я распорядился. По бутылке вина на каждого. У немцев захватили целую машину — где-нибудь склад растащили.

На дворе прояснилось, облака посветлели. Студеный ветер с тонким свистом залетал в неплотно заткнутое окошко, выдувал тепло.

Мимо окон сельсовета Нина вела раненого. Боец, бледный, обессиленный, тяжело опирался на ее плечи. Я выбежал ей навстречу. Нина приостановилась, увидев меня.

— Со мной говорил Сталин, — сказал я; голос мой дрожал от сдерживаемого волнения. Раненый боец распрямился, стал тверже на ногах.

— К нам в батальон звонил? — спросил он.

— Да. Только что.

Нина с грустью улыбнулась мне, смежив ресницы, поправила пилотку на волосах.

— Стоять? — спросила она.

— Да.

В это время раздался грохот разрывов, близких и дальних. Они как будто ударялись мне в спину между лопаток и встряхивали.

Огневой налет длился полчаса. Он рушил и поджигал избы, калечил машины, снаряды с корнем вырывали деревца в садах. На улицу из окошек плескались ледяные брызги разбитых стекол.