Берендей
Шрифт:
Она обрадовалась и этому.
– Я тебе красивый шовчик сделаю, ты не беспокойся. Шрама почти не останется.
Берендей снова молча кивнул. Какая разница?
Галина Павловна обколола рану новокаином. Лучше бы она этого не делала. Берендей надеялся, что когда она начнет обрабатывать рану и накладывать шов, боль отвлечет его от воспоминаний.
Она присела напротив него.
– Я должна в милицию сообщить. И про мальчика с черепно-мозговой, и про тебя. Они официально на охоту приехали?
Берендей кивнул.
– Ну что ты киваешь? Ты скажи.
– Да.
– Значит, у тебя производственная травма будет. Я обязана в милицию сообщить.
– Да, - повторил он.
– Час от часу не легче! Да что же с тобой случилось?
Берендей собрал все силы и сказал:
– Не переживайте, со мной все в порядке.
Галина Павловна улыбнулась ему. И пока зашивала рану, не оставляла его в покое. Она не раздражала Берендея, но было тяжело следить за ее словами и отвечать.
– Ну вот, - удовлетворенно сказала она, - шестнадцать швов. И завтра приезжай на перевязку.
Берендей кивнул.
– Егор! Ты слышал меня?
– Да.
– Повтори.
– Завтра приехать на перевязку.
– Молодец. И не забудь. Часам к двенадцати приезжай.
– К двенадцати часам, - повторил он.
Она забинтовала плечо туго и аккуратно: белый бинт резко контрастировал с побуревшей от крови кожей вокруг.
– Еще раз повтори, - строго велела она.
– Завтра к двенадцати часам на перевязку.
Она обняла его и поцеловала в лоб:
– Пойдем. Миша тебя отвезет.
Потом глянула на его свитер, лежавший на кушетке.
– Это, наверное, надевать пока не стоит. А куртка у тебя есть?
Он покачал головой. Не говорить же, что ватник лежал под головой Антона. Галина Павловна выдала ему казенную фуфайку, посадила в машину «Скорой» и велела водителю Мише довезти его до самого крыльца.
Когда Миша привез его домой, было еще светло. А Берендею казалось, что прошло сто лет. Или хотя бы несколько суток.
Он зашел в дом, разделся и забился под одеяло.
Он не спал и не бодрствовал. Какое-то странное забытье овладело им. Оцепенение. Он лежал с открытыми глазами и ни о чем не думал. Хлопнула входная дверь, и вскоре в комнату тихо зашел отец. Он сел за письменный стол напротив кровати и сказал:
– Здорово, сын.
– Здорово, бать.
– Я же говорил тебе: никогда не связывайся с Заклятым.
– Я уже понял, - ответил Берендей.
– Нет, сына. Ты еще не понял. Верней, ты еще не все понял. Но я все равно желаю тебе удачи.
Отец вздохнул, поднялся и хотел выйти.
– Бать, - окликнул его Берендей, - а я могу жениться на обычной женщине?
– У тебя было три сестры, - уклончиво ответил отец.
– Почему «было»?
– Одна родилась в девятьсот третьем году, вторая в двадцать втором. Ну а третья - в сорок шестом, она и сейчас еще жива. Я трижды вдовец.
Он усмехнулся и прошел в библиотеку. А потом послышался хлопок входной двери, хотя из библиотеки попасть в кухню можно было только через обе комнаты. Берендей не хотел задумываться, наяву или во сне это произошло. Забытье не оставляло его.
Стемнело. Он видел стену напротив себя, очертания стола, книжных полок и стула. И в то же время шел по лесу в облике бера. Шел бесшумно и осторожно осматривался вокруг. И, так же как и комнату, отчетливо видел темные стволы вокруг, кружевной подлесок, белый снег. Это напомнило ему недавний сон об автобусной остановке, но на этот раз это не было сном. Берендей направлялся к месту сегодняшней охоты и ощущал голод. И голод заглушал все остальные его чувства. Он не хотел превращаться в человека, его израненная шкура болела, мешая двигаться быстрей, особенно широкая резаная рана в центре груди. Но голод был сильнее боли. Берендей вышел на то место, где утром были убиты четыре человека. Их тела уже замерзли, но хмельной запах крови все еще витал вокруг, кружа голову.
Берендей подошел и тронул лапой безголовое тело. Оно ничем не отличалось от остальных, только находилось ближе. Он с утробным урчанием содрал с него одежду и впился зубами в затвердевшую на морозе плоть. Там, где было больше всего мяса. Зубы легко разрывали молодые сочные мышцы, мясо таяло во рту. В прямом смысле. Никогда в жизни он, всегда равнодушный к еде, не испытывал такого наслаждения от необыкновенного вкуса. Казалось, он может есть бесконечно, не останавливаясь. Но постепенно сытость и сонливость победили. Берендей оторвал от тела руку, надеясь съесть ее чуть позже, и зашагал в глубь леса, зажав ее в зубах.
В доме опять хлопнула входная дверь, и опять кто-то вошел в его комнату. Но это был не отец. Берендей видел вошедшего: тот позвал его по имени, но он не отозвался. Вошедший помахал рукой у него перед глазами, покачал головой и вышел.
А Берендей шел по снегу между деревьев. Теперь он хотел только покоя. Какого-нибудь тихого места, где можно будет зализывать раны и дремать, чтобы набраться сил. Он вышел на поваленное дерево, корни которого взметнулись вверх на несколько метров, подняв с собой метровый слой земли. Берендей промял ложбину в сугробе у подножья вывороченных вверх корней и залег туда, как в берлогу.
В снегу было тепло, и он бы уснул, но раны не давали ему покоя. Он никак не мог достать языком грудь и, конечно, лоб. Зато все остальные раны он мог лизать бесконечно, и это тоже приносило наслаждение. Не такое, как еда, но похожее.
– Егор!
Кто-то тряс его за плечо. За больное плечо под одеялом.
– Егор, проснись.
– Я не сплю, - ответил Берендей и заметил, что у него стучат зубы. Рана пульсировала в такт грохоту в висках, и казалось, что боль в плече бьет его по голове.