Чтение онлайн

Он остался на ночь, потому что было уже поздно, а ему далеко ехать. В два ночи мы переоделись в домашнее – я дала ему пижаму, которую стащила у танцовщика балета, – и второпях почистили зубы. Это заверило меня, что мы в чисто платонических отношениях, потому что в моем понимании гигиенические процедуры перед сном – это не прелюдия к эротическим утехам. Мы залезли в кровать, легли бок о бок, и я ничего не почувствовала. Хотя я испытывала ужаснейшую боль в животе из-за того, что до его приезда съела кучу сырой моркови и сельдерея с горчицей и шрирачей, а его присутствие мешало расслабиться. Он спросил о пульсирующих битах музыки, доносящихся снизу, я ответила, что это у соседей и я уже перестала их замечать. У меня болел живот, казалось, меня вот-вот вырвет, у меня был жар, но кожа казалась ледяной. Я так неприятно и неизбежно остро проживала этот момент.

Я чувствовала, как искрится напряжение между нами, но все было как-то неправильно и несоблазнительно, как когда ждешь этого, ощущаешь остроту лезвия и магнетический треск. Он взял меня за руку, время тянулось невыносимо. Я не закрыла шторы и все смотрела в окно, почти ожидая, чтобы его разбили. Мы лежали в абсолютной тишине, притворяясь спящими, и я поражалась, как низко опять пала, будучи в Берлине, весной, в кровати с парнем, который мне не нравится, напрасно стараясь уснуть и ничего не говоря начистоту.

Наконец наступило утро, и я не столько проснулась, сколько постепенно осознала, что больше притворяться спящей не нужно. Каллум тоже не спал, и я задала ему вопрос, на который и так знала ответ, – хорошо ли ему спалось, – а он солгал и сказал, что да. Я сварила кофе из Эфиопии, который пах тостом с маслом. Мне всегда нравилось, как бурлит и плескается «Биалетти», да и я нравлюсь себе, когда варю кофе. Это ведь такое безошибочно нормальное дело. Каллум помешал тягучую жидкость и почти ни слова не сказал, когда я мыла посуду и крошила в раковину кофейную таблетку. Я приняла душ: из-за ночного напряжения от меня стал исходить специфический запах. Я смотрела на противную мыльную воду, бегущую вверх по лодыжкам, довольно хорошо понимая, что Каллум за дверью даже одеваться не начал. Было всего семь утра, мои курсы немецкого начинались в девять, но я поторопила его и притворилась, что мне надо выходить. Он направился к метро, а я пошла в противоположную сторону и, свернув за угол, нырнула в первую же дверь. Убедилась, что он ушел, и поспешила домой, чувствуя себя последним героем. На лестнице столкнулась с мужчиной, который, видимо, был тем соседом снизу, любителем металла. Он жил на первом этаже, окна квартиры выходили во двор. Он завешивал их голубыми и серыми полотенцами, которые никогда не убирал, поэтому раньше я его не видела. Он не ответил на мое Guten Morgen, только посмотрел в ответ невидящим взглядом. Я поспешила к себе, возненавидев Каллума за то, что вмешался в мою привычную утреннюю жизнь. Я намазала тональник под глазами, на прыщики у линии роста волос и ушла на занятия.

Конечно, это была лишь одна ночь, весна вступала в разгар, и все как-то завертелось. Я перестала выбрасывать стеклянные бутылки и начала оставлять их на улице для бездомных. В середине апреля я перешла на другой уровень в немецком – перепрыгнула с A1.1 на А2.1 – и оставила позади русскую Катю и венесуэльцев Каталину с Луисом. Кэт перешла со мной – ее немецкий был даже лучше моего, – но больше я никого в классе не знала. Первый час мы занимались упражнениями на знакомство, kennenlernen: Ich bin Daphne, ich bin sechsundzwanzig Jahre alt, meine Eltern sind Franzosen und ich habe einen Bruder. Ich bin in London geboren und aufgewachsen. Ich habe Philosophie in Oxford studiert [16] . Затем начали разбирать родительный падеж и узнали, как пользоваться буквой s, чтобы соединять слова в неповоротливые составные существительные. Через пару недель один мой одноклассник, Габриэль, пригласил нас с Кэт на вечеринку.

Габриэль мне очень нравился. Он носил объемные милые свитера «Патагония», телом сложен как фавн, с голубыми глазами, оливковой кожей и нежными кудрями в тон, с ниточками золотистых прядей. Он служил пилотом в Военно-воздушных силах Израиля, и среди полчища ненавидящих себя людей, которых я знала, он был освежающе уверен в себе и горд. Он учился на кинопродюсера. На вечеринке он сновал от группы к группе, проверяя, все ли сыты и напоены, как заботливая радушная пчелка.

– Дафна! Как здорово, что ты пришла. Я думал, не придешь. Ты кажешься такой популярной, будто у тебя всегда миллион приглашений на вечеринки.

– Что? Неправда! У меня даже друзей толком нет.

– Я тебе не верю! Ты такая классная. Настоящая фешен-гуру!

Я аж подавилась. Это было совсем мимо кассы. Одевалась я неописуемо безвкусно. Мой стиль находился где-то в нейтральной зоне между трендовыми вещами и винтажем, так что я вечно пребывала в немодности. Ретрофутуристический вброс в то, чего никогда не было и никогда не будет. Но это, думаю, уже само по себе было достижением и так «по-берлински»… Но Габриэль понятия не имел, что несет.

– Габриэль, у тебя очень красиво.

– Я тут ни при чем, это все дело рук моей девушки Нины [17] . А попробуй хумус, я сам приготовил.

Без Габриэля на вечеринке было бы неуютно: вялая толпа слишком вялых для самодельного хумуса людей, по квартире шатается вонючий соседский пес, который тычет своим носом в пах гостям.

Кэт сильно опоздала. Было сложно смотреть на нее, но и не смотреть тоже. Она была утонченной, завораживала так, как я не смогу никогда. Я ничего, кому-то даже нравлюсь, но настолько обезоруживающей красоты во мне нет. Волосы у нее были распущены и лежали так воздушно, будто она впервые помыла их за несколько недель. А оттенок именно такой, какого моя колорист так старательно пыталась добиться на мне. Кэт была в черной футболке вместо платья, с голыми ногами, в массивных черных ботинках и с превосходным макияжем на глазах. Она подошла к столу с напитками и принялась смешивать себе сложный на вид коктейль. Я заметила, как все тут же обратили на нее внимание, – паузы в разговорах, тайные взгляды через плечо, – но сама она будто не понимала, что за реакцию вызывает, или так привыкла к ней, что это едва ли ее трогало. Я подошла за новой порцией выпивки, она обрадовалась моему появлению:

– Боже, Дафна, какое счастье. Я тут вообще никого не знаю. Ты как? Съела что-нибудь? Не оставляй меня одну, пожалуйста! – Она сжала мою руку холодной вспотевшей ладонью.

– Кэт, все в порядке? Ты явно нервничаешь.

Она наклонилась и прошептала:

– Я вчера парню изменила.

– О господи. Очень жаль! – Не знаю, зачем я так сказала, но я не смогла сообразить, что надо говорить в таких ситуациях.

– А вот мне не жаль. – Она встряхнула плечами. Изобразить равнодушие не получилось: вместо пожатия ее всю будто передернуло. – Просто пугает, что он сделает, когда узнает.

– Кэт, если тебе нужно где-то пересидеть, всегда можешь приехать ко мне.

Я надеялась, что она откажется. От нее веяло хаосом, смесью голой уязвимости и бессердечной резкости – от этой смеси легко устать. Я не могла считать, кто она такая, жестокая или милая, – и то, и другое было для нее естественно.

– Вряд ли ты этого хочешь, – ответила она с пугающей прямотой. – Спасибо тебе, но со мной довольно тяжело. И мне кажется, с тобой тоже. Ну, ты приятнее и людям больше нравишься. Давай познакомь меня с кем-нибудь.

Я подвела ее к Габриэлю и его компании, но она почти не поздоровалась с ним, а другие – французские парни – с усердием ее проигнорировали. Таким парням приходится выносить ужасные боль и страдания, но игнорировать красивых женщин. Они знали, что с ней у них нет никаких шансов, и делали вид, что им это и не надо, переключая внимание на более доступных девушек вроде меня.

– Откуда ты? – спросил один из них.

– Мои родители из Франции, но я выросла в Лондоне.

– О, знаешь французский?