Чтение онлайн

— Ну, Герочка, ты подумал?.. Может, всё-таки пойдёшь?! — сделал ещё одну попытку Калошин.

— Олег, сколько можно! На передвижников ходил, на концерт органной музыки ходил, даже на вечер поэзии, будь он неладен! Отдай билеты Намёткину, пусть супругу в свет выведет! Он её который день взаперти держит.

К разговору немедленно подключился обиженный староста группы капитан Намёткин. Сначала он минуту испытующе смотрел на Германа. Взгляд у старосты был тяжёлым. Его глаза были обрамлены мрачными тенями, какие раньше наводили артисты, исполняющие роли мерзавцев в дозвуковом кинематографе. Продолжая гипнотизировать, староста начал изливать на однокурсника потоки укоризны.

— Ты с головой дружишь? Моя жена в конце недели уезжает, а ты её в оперу пихаешь?! Да ей ещё кобылой по всей Москве скакать! Сервелат достать надо? Надо! Рыбу красную на Новый Год? А бананы? Ты хоть знаешь, что бананы только в Москве растут… вместе с киви и ананасами. А торт «Птичье молоко» урвать, а найти шампанское брют! За Уралом этого добра уж лет десять не сыскать! Если что и выкинут — вмиг такие очереди выстраиваются! Побольше, чем на митингах в поддержку Анджелы Дэвис. А ты — о-опера, о-опера! Возьми своего Веника, да идите вдвоём, раз вы такие утончённые!

Разгореться нарождающейся перепалке помешали секретчики, принёсшие два огромных облезлых чемодана с учебными пособиями и рабочими тетрадями. Герман встал в очередь. За пять минут секретные пособия под роспись в журнале учёта были выданы. Наконец, всё стихло. Будущие разведчики углубились в дебри «научной» контрразведки, готовясь к семинару по делу изменника Пеньковского.

Внимания к шпионской классике у Поскотина хватило минут на десять. В голову лезли непрошенные мысли. Привыкший к логическим построениям, он тяготился учёбой, в которой всё держалось на запоминании. Герман вышел в коридор покурить. «Как же было просто учиться на „физтехе“, — размышлял он, наслаждаясь болгарской сигаретой. — Вспомнить хотя бы комплексное исчисление или векторный анализ — это же песня! Логикой, словно крючком вяжешь, и одно за другим цепляется! А основы теории цепей?! Берём закон Кирхгофа, проходимся по узлам схемы, рассчитываем потенциалы, и всё! Напряжение, токи — всё на месте! И главное, запоминать ничего не надо. А тут Пеньковский! Где вербовали? Зачем вербовали? Как это можно запомнить?» А ещё, не забыть, — где он учился, любил ли женщин, что пил или не пил совсем? На последней мысли он споткнулся: «Интересно, а чем я лучше его?!» Поскотин снова пробежался по характеристике предателя и с ужасом отметил, что все, присущие ему пороки, в равной мере относятся и к нему! Следующая непрошенная мысль его буквально убила своей очевидностью: «С такими, как я, никакой Коммунизм не построишь!» Он лихорадочно перебирал в памяти имена людей, с кем эту стройку можно было бы завершить, но никого, кроме похожего на Сергея Есенина капитана Терентьева, припомнить не смог.

— Герман! — прозвучал над головой строгий голос.

Поскотин встрепенулся. Путешествуя по дебрям сумеречного сознания, он не заметил полковника Геворкяна, который стоял рядом и, кажется, не первый раз его окликал.

— Я, товарищ полковник!

— Ты о чём думаешь?

— О светлом будущем, Вазген Григорьевич!

— Святые угодники! И когда же ты перестанешь паясничать?! — всплеснул руками старый разведчик.

— Вазген Григорьевич, поверьте, я только о нём проклятом и думаю! — подчинённый изобразил скорбь. — Признаться, я так и не понял, товарищ полковник, как мы с вами сможем ужиться при нём?

— Герман!!!

— Нет, правда, Вазген Григорьевич, вы читали раннего Энгельса? Или, — стихи Маркса?

— Меня эти глупости не интересуют! — резко оборвал подчинённого полковник, не осознавая нелепость сказанного.

— А про Ленина читали, будто на заседании ВЦИК он признался, что, дескать, ему переспать с чужой женой — всё равно, что выпить стакан воды?!

— Прекрати! Немедленно прекрати! — оглядываясь по сторонам, зашипел полковник. — И не оскверняй святынь! Владимир Ильич был выше плотской любви. Это всё Клара Цеткин — старая калоша! Это она цековских баб мутила со своей теорией «стакана воды»!.. А теперь — марш в мой кабинет! Немедленно! Там тебе будет с кем обсудить проблемы научного Коммунизма.

В кабинете Геворкяна Поскотин обнаружил секретаря объединённого парткома Института полковника Фикусова. Последняя встреча Германа и партийного руководителя состоялась в день, когда на него была наложена епитимья. Поскотину поручили наладить в парторганизации социалистическое соревнование. Год за годом на этом участке царили хаос и нескончаемые склоки. Любые попытки организовать работу натыкались на взаимные оскорбления секретарей партячеек и громкие выяснения отношений. Напуганный перспективой исключения, Поскотин в течение двух дней вывел простую арифметическую формулу учёта показателей работы парторганизации, после чего успешно защитил её на заседании бюро. Особенно жаркие споры на партийном форуме развернулись вокруг повышающих и понижающих коэффициентов. Дело дошло до прямых угроз автору, когда он пытался отстаивать необходимость сохранения понижающего коэффициента на привод в медицинский вытрезвитель. Однако большинством голосов перспективный коэффициент был отклонён. Но уже через неделю двое слушателей-китаистов умудрились загреметь в это учреждение. А через два — коэффициент был реабилитирован. После утверждения математической модели её автору оставалось стричь купоны. В конце месяца он принимал формализованные отчёты, подставлял значения переменных в формулу и на выходе имел научно обоснованные данные о ходе социалистического соревнования.

— Здравствуй, Герман, — величественно приветствовал его секретарь парткома, — ты ничего больше не успел натворить?

— Нет ещё… — почтительно ответил слушатель. Он стоял по стойке «смирно» у стола, на котором полковник Фикусов раскладывал нарды. За его спиной тихо гнусавил телевизор, убеждая повернувшихся к нему задом зрителей в отсутствии советских военнослужащих на территории Сирии.

— Играешь? — спросил секретарь парткома, поднося зажжённую спичку к сигарете.

— Нет, ещё не освоил.

— Учись! На Востоке — первейшая игра будет… поважней шахмат. Это всё лучше, чем в библиотеке водку пить.

Оба полковника рассмеялись. Вазген Григорьевич, успевший раскурить трубку, повернулся к Поскотину и хитро сощурился.

— Ну что, Герман Николаевич, не хотел бы ты побаловать своей трактовкой концепции «стакана воды» секретаря парткома, — ехидно спросил он подопечного.

— Это всё мелочь, товарищ полковник! Я тут недавно такое узнал!.. — и оборачиваясь к секретарю парткома, продолжил. — Владимир Палыч, вы не подскажете, за что Маркс и Энгельс ненавидели Россию?

Игральные кости ещё кувыркались, когда от былого благодушия на лице секретаря парткома не осталось и следа. Игроки замерли и, повернувшись, уставились на визитёра.

— Это в каком смысле? — пришёл в себя Геворкян.

— Да в прямом, Вазген Григорьевич. Ненавидели они и Россию, и русских, и славян вообще. А ещё пуще, писали, дескать, этих восточных варваров надо всех до единого истребить!

Полковники в гневе привстали.

— Где ты этих бредней наслушался?! Опять «голоса» по ночам ловишь?!

— Никак нет! Слушаю исключительно «Седо?йе Ирон» (Голос Ирана) и «Би-Би-Си» на персидском языке… Владимир Палыч, Вазген Григорьевич, да я вам сейчас книжку принесу!

— Какую книжку?! — взревел Фикусов. — Антисоветчины начитался?!

— Как можно, Владимир Павлович? Полное собрание сочинений, том…

— Во-о-он! — взревел секретарь парткома.

Через десять минут в кабинет полковника Геворкяна вежливо постучали. Хозяин кабинета быстро спрятал недопитую рюмку за бюст Ленина, а его гость — початую бутылку коньяка под стол.