Беспредел
Шрифт:
– Вот она где у меня сидит, моя мамашка, вот где!
– Юлька яростно попилила себя пальцем по горлу.
– Вот где! Вот где! Вот где! Наелась я ее досыта, хватит!
От звонкого истеричного голоса Юльки Дурову сделалось не по себе, и он поспешил выключить свет.
– Ладно, - сказал он, - будет день - будет и пища. Выдастся подходящий момент - заказ выполним.
А Юльку уже трясло от злости, она лежала в постели, вытянувшись в струну, обнаженная, и крепко стиснутыми кулаками взбивала простынь:
– Не хочу, чтобы она жила! Не хочу, не хочу, не хочу!
Отступив, надо заметить, что Юлька обращалась с этой просьбой не только к Дурову. Свидетель Бекалиев Олег Куатович сообщил, что еще зимой к нему приходила Юлия Кортун, просила убрать свою родительницу. Пообещала хорошо заплатить. Бекалиев отказался.
Свидетель Миткалев Михаил Сергеевич заявил: Юлия Кортун приезжала к нему с просьбой убрать мать. Миткалев даже не стал говорить на эту тему.
В конце июня, в один из жарких вечеров, Людмила Кортун встретила у колодца старика Фомина, тот поинтересовался:
– Ну как твоя Юлька? Небось уже красавицей стала?
– Юлия по нескольку месяцев не живет дома. И сейчас ее нет.
– Да ты что?
– удивился старик.
– Вроде бы рано ей замуж-то.
– Не замужем она. Ушла и не живет.
– Где же она?
– Не знаю. Хотя недавно получила от нее письмо с угрозами. Грозится убить меня.
– Господи! За что?
– Дом ей мой нужен. И все, что я нажила.
– Свят, свят, свят!
– Старик истово перекрестился.
Четвертого июля, в три часа ночи, Юлька разбудила пьяного Дурова:
– Вставай!
Тот недовольно завозился в постели.
– Ты чего?
– Вставай, кому сказала!
– В Юлькином голосе зазвучали командные нотки.
– О-о-о-ох!
– со стоном потянулся Дуров. Ему было плохо, хотелось выпить.
– Ты не могла бы отложить свои дела на завтра?
– Не могла бы! Вставай! Или я ухожу от тебя!
Это было серьезно. Терять Юльку не хотелось. Дуров, нехотя, с руганью и бурчанием, поднялся.
– Пошли на улицу Пушкина!
– скомандовала ему Юлька.
Дуров все понял, натянул на плечи куртку, взял нож-бабочку, отщелкнул лезвие, попробовал пальцем. С подвывом зевнул.
– А отложить это дело нельзя?
– Нельзя!
– Голос Юлькин вновь, как и тогда ночью, сделался каким-то вскипевшим, истеричным, и Дуров подчинился.
Они шли по пустынным улицам своего города, и им казалось, что звуки их шагов слышат все - не только Андреаполь, но и вся Тверская область. Они слышны даже в Москве, их видят, их слышат, засекают каждый их шаг осознание одного лишь этого может остановить любого человека - любого, но только не Юльку Кортун. Она шла по улице и, сжимая кулаки, шептала про себя:
– Все, с этим пора кончать, с этим пора кончать... Надоела мне мамашка хуже горькой редьки.
На улицах ни одной машины, ни одного человека - даже жизни в Андреаполе вроде бы никакой нет - вымерла жизнь, только в нескольких местах, словно бы переговариваясь друг с другом или устраивая спевку, заливались трогающими душу трелями поздние в этом году соловьи.
Минут через двадцать Юлька с Дуровым пришли на место. Юлька обошла дом, потрогала рукой углы, словно проверяла их на прочность, сказала Дурову:
– Стань сбоку двери и прижмись к стенке, чтобы тебя не было видно из окна.
Дуров подчинился. Извлек из кармана куртки нож-бабочку, вытер о штаны.
– Я готов, - проговорил спокойно, будто врач на хирургической операции.
Юлька постучала в окно. Один раз, потом другой. Время уже приблизилось к четырем часам утра, а сон в эту пору, как известно, самый крепкий. Наконец зашевелилась занавеска, и показалось обеспокоенное женское лицо.
– Мам, это я!
– крикнула Юлька.
– Открой!
Ей показалось, что мать за окном облегченно вздохнула: наконец-то дочка вернулась, ведь стыдоба была какая... Юлька злорадно усмехнулась: сейчас она покажет мамашке "облегчение", сейчас та завоет благим матом.
Дверь распахнулась, мать, накинув на плечи платок, в старенькой рубашке-ночнушке показалась на пороге, и в ту же секунду Дуров, сделав резкий шаг вперед, очень похожий на каратистский бросок, ударил Людмилу Кортун ножом.
Юлька поспешно отскочила в сторону, нырнула за угол - она свое дело сделала, выманила мамашку из дома, но видеть, как ее убивает Дуров, не хотела. Юлька вообще боялась крови.
А Дуров бил и бил Людмилу Кортун. Почему-то люди, взявшие в руки нож и поднявшие его на человека, обязательно звереют. Это давно уже подмечено. Такое впечатление, что тяжелый дух свежей крови действует на них, они, опьяненные, не могут остановиться. Так и Дуров. Он не мог остановиться. Всего он нанес старшей Кортун двадцать пять ударов - бил, пока не выдохся.
В уголовном деле отмечено: "Смерть Кортун Л.В. наступила на месте происшествия в результате массивного внутреннего и наружного кровотечения с развитием шока от кровопотери тяжелой степени".
Выдохшись, Дуров тупо посмотрел на неподвижно лежащую женщину и выкрикнул хрипло, подзывая скрывшуюся за углом Юльку:
– Иди! Цыпленок сдох!
Юлька робко выступила из-за угла, отвернула голову в сторону.
– Не хочу смотреть на нее. Открой мне второй выход. Дверь там изнутри запирается на крючок.
Дуров прошел в дом, открыл дверь, Юлька бесшумной мышкой скользнула внутрь, отыскала висящий на гвозде ключ от подвала. Прихватила также несколько больших мешков для мусора, кинула Дурову: