Бессмертник
Шрифт:
— Завтра же утром вызовем фотографа, — подхватила Айрис. — Соберем всю семью, мальчиков из Мехико — все время путаю их имена… О, вот и Филипп. Ты сегодня чудесно играл!
— Нана, — деловито произнес Филипп, — я принес магнитофон. Надеюсь, ты не забыла? Мы с Наной решили записать для потомков историю ее жизни, — пояснил он Джанет. — Это я предложил. Она же всегда говорит про семью, семейные узы, поколения и вообще…
Анна всплеснула руками:
— Но я не знаю, что говорить! Никаких особенных событий в моей жизни не было. Все обычно, как у всех…
— Нана! Ты, что ли, передумала?
На нее вдруг накатила безмерная, бездонная усталость… Но в глазах у Филиппа такое разочарование. У него глаза моего отца: светлые, широко расставленные. И двигается, как он: немного неуклюже. Сможет ли Филипп представить, понять, какой жизнью жил его прадед, как тачал сапоги и выделывал конскую упряжь в далекой Польше? Для него это история, живописная, трогательная история. Как только меня не станет, мой отец умрет для него навсегда, потому что все мы умираем окончательно, когда уходят те, кто помнят наши лица и голоса. Сохранить бы чуть-чуть… самую малость…
— Нет, — сказала она. — Не передумала.
— Отлично! — Филипп на миг оторвался от магнитофона. — Нана, теперь сядь поудобнее и начни с самого начала.
С начала? Порой начало туманится, становится таким далеким, словно его и вовсе не было. А то вдруг наоборот — всплывает ярко, словно случилось сегодня утром. Вспоминается все: вкус, цвет, касание, запах. Воздух Европы напоен мягким, туманным ароматом. В Америке воздух свежий и терпкий. Прекрасная Америка. Мечтая о ней в детстве, Анна и вообразить не могла, сколько счастья и боли подарит ей эта щедрая и непростая страна.
— Говори все, что придет в голову, не важно как. Только постарайся вспоминать подряд, с самого раннего детства.
Захотелось рассмеяться, но мальчик смотрит так серьезно, так ждет ее рассказа.
— Расслабься, Нана. Начинай по моему сигналу.
Она закрыла глаза. Свет лампы пробивается сквозь веки красными узорами. Сплетены, как сосуды в теле, как ажурное кружево…
В памяти тоже все свалено воедино: в пестрый букет, в кучу обрывков цветной бумаги, которые вот-вот разметает ветром. Эрик, храбро идущий им навстречу по высокой траве. Двадцатилетний Мори на выдаче дипломов в Йеле и двухлетний Мори на кухонном полу с яблоком в руках. Тихая хрупкая девочка Айрис, уцепившаяся за руку Джозефа. Щебетание птиц над могилой Эрика. И шепот Джозефа: «Анна, ты такое чудо».
А еще раньше, вначале, — путаница, отдельные вспышки. Неужели я действительно помню, что у мамы была темно-синяя шаль в мелкий белый горошек? Неужели и впрямь помню ее голос, слишком низкий для женщины голос? Она читает молитву. «Благословен Ты, Господи, Царь Вселенной…»— звучало в доме моего детства, теплом доме с крепкими надежными стенами, который людям суждено искать всю жизнь и не обрести никогда.
— Нана, ты готова? Включаю.
— Я помню городок, местечко. Да, это хорошее начало, — произнесла она быстро и очень четко. — Он стоял на другом конце земли, не городок даже, а скорее деревушка, одна длинная грязная улица, которая сбегала к реке. Может, она и теперь там есть, не знаю. Но нас там давно уже нет. Вокруг отцовского дома был дощатый забор, а на кухне — большая черная плита. Помню обои в красный цветочек. И моя мама всегда пела.