Чтение онлайн

Макреди подвел меня к лифту, и мы спустились вниз. Он закурил сигару и предложил мне тоже. Я покачал головой.

— Так легче переносить запах, — объяснил он, когда мы вышли из лифта. В нос ударила мерзкая вонь — некая смесь въевшейся мочи, формальдегида и разлагающихся тел. От сигары Макреди вокруг распространялся запах тлеющей попоны, и от этого дышать было еще труднее.

Макреди шел впереди меня по проходу между рядами каталок из нержавеющей стали, на каждой из которых лежал прикрытый простыней труп. Мы миновали комнату, выложенную белым кафелем, где двое мужчин в операционных костюмах деловито очищали от мозгов чей-то череп, одновременно слушая по приемнику радиорепортаж о бейсбольном матче. Я подумал, что Макреди, возможно, таким образом проверяет меня на прочность. Если так, он понапрасну тратит время. В молодости, когда я работал в кинобизнесе, мне не раз приходилось бывать в морге: Мэрилин не первая из кинозвезд покончила жизнь самоубийством. Если это и впрямь было самоубийство.

Макреди открыл дверь, и мы вошли в ярко освещенную комнату, в дальнем конце которой я видел ряды железных дверей. Здесь было довольно холодно, и я поежился. У дверей холодильника, раскачиваясь на стуле, сидел полицейский в форме. Он читал журнал “Плейбой” и курил сигарету.

— Немедленно встать, Квинн, жирная ты свинья, — сказал Макреди. — К ней посетитель.

Квинн не обиделся на такое обращение. Я знал, что полицейские только так и общаются между собой. Они ведут себя, как большие хищные звери — вам кажется, что они дерутся, а для них это просто игра.

— Пошел ты к черту, Макреди, — дружелюбно отозвался Квинн и поднялся со стула.

— Почему ее охраняют? — поинтересовался я, наконец-то оценив предусмотрительность Макреди: запах сигары действительно помогал переносить зловоние морга.

— Сюда приходят разные идиоты, — объяснил он. — Фоторепортеры готовы заплатить пять, шесть тысяч долларов, а то и больше, чтобы сделать хотя бы один снимок Мэрилин Монро в морге. Поэтому мы и посадили сюда Квинна. Он совсем дурак и взяток не берет.

— Вы бы лучше о себе рассказали, сержант, — беззлобно огрызнулся Квинн, открывая дверь холодильной камеры и вывозя оттуда каталку.

Макреди затянулся сигарой и выпустил дым.

— Да что говорить, — продолжал он, — если женщина красивая, сюда пытаются проникнуть всякие извращенцы, чтобы надругаться над трупом. Особенно если эта женщина — знаменитая актриса. И поэтому тоже этот пост доверили Квинну. Он очень боится своей старушки, так что ничего подобного ему и в голову не придет.

— Вот, пожалуйста, — не обращая внимания на Макреди, сказал Квинн и откинул простыню с лица Мэрилин.

Она по-прежнему не утратила своей красоты. Вскрытия еще не проводили. Белокурые волосы чуть спутаны, лицо чистое, без косметики, рот слегка приоткрыт, и поэтому кажется, что она улыбается. Мэрилин выглядела гораздо моложе, чем я помнил ее, и, если бы не подернутые синевой губы, можно было бы подумать, что она просто спит.

— Я хочу ненадолго остаться с ней наедине. Вы не возражаете, сержант? — попросил я.

Макреди окинул меня подозрительным взглядом, словно я мог оказаться одним из тех извращенцев, о которых он говорил. Моя просьба ему не нравилась, но, секунду подумав о чем-то, он пожал плечами.

— Раз вам так нужно, — проворчал он, но уходить не спешил. Он сунул руку в карман пиджака и извлек оттуда какой-то клочок бумаги. — Семье, наверное, это понадобится, — сказал Макреди и, передавая мне листок, понимающе подмигнул. Потом он ушел, уводя за собой Квинна.

Это был какой-то документ с колонками цифр, на первый взгляд — сущая бессмыслица. Потом до меня дошло, что здесь записаны номера телефонов. Не нужно быть специалистом, чтобы догадаться: это список междугородных звонков из дома Мэрилин в день ее смерти, зафиксированных телефонной компанией. Судя по этому списку, утром Мэрилин занималась своими обычными делами. Однако в полдень последовала целая серия звонков. На листке они были записаны один за другим, и это сразу бросалось в глаза. Она набирала один и тот же номер десятки раз с интервалом всего в несколько минут. С замиранием сердца я осознал, что это номер телефона Белого дома. Почти все звонки длились недолго, минуту-две, не больше, — очевидно, потому что Мэрилин не соединяли с президентом. Но последний разговор был долгим — почти на полчаса.

И тут я понял, что случилось в унылой маленькой спаленке. Я мог бы с точностью до малейших деталей описать, что там происходило, словно сам при этом присутствовал. После отъезда Бобби Мэрилин, должно быть, приняла все снотворное, какое у нее было. Потом, вдруг начиная понимать, что она погружается в сон и больше уже никогда не проснется, она стала без передышки набирать номер телефона Белого дома, отчаянно пытаясь дозвониться до Джека, пока телефонистка, а может быть, секретарша президента, замученная настойчивостью Мэрилин, не соединила ее с ним.

Должно быть, их разговор длился около получаса, а она в это время умирала! Сознавал ли Джек, что она уже при смерти? Понимал ли, что она прощается с ним — и с жизнью? Конечно, он должен был это понимать. И однако он ничего не предпринял. Неужели он убаюкивал ее своими речами, зная, что с каждой минутой у нее остается все меньше и меньше шансов обратиться за помощью? Может быть, он решил, что пора сократить наносимый ему ущерб, не желая больше рисковать своим будущим и будущим Бобби? Или он таким образом защищал Бобби — продолжал говорить с Мэрилин по телефону, а она уже погружалась в небытие; брат же его в это время возвращался к своей семье?

Да, ответил я сам себе, Джек мог так поступить, даже ценою ужасных душевных мук, ведь он по-настоящему любил Мэрилин, я был уверен в этом. Но в крайней ситуации он был способен на такой шаг — ради себя, ради президентского поста, ради Бобби. Должно быть, Джек тоже думал обо всем этом, когда вызвал меня в Овальный кабинет, чтобы сообщить прискорбное известие, — во всяком случае, то, что считал нужным сообщить мне.

Бедная Мэрилин! Она была обречена с самого начала. Она жила в пленительном мире, но ей хотелось большего. Однако она так и не смогла понять, что политика — это не кино; там играют всерьез.

“Сможет ли теперь Джек жить в ладу с самим собой?” — думал я. Но я не сомневался — он выживет. В нем появится больше горечи, он станет мудрее и жестче. В конце концов, нам ведь не нужен президент-размазня. Мы выбираем человека в президенты, чтобы он принимал за нас трудные решения и выполнял то, о чем мы вообще не хотим знать и даже слышать. И Джек Кеннеди прекрасно понимал это. Он, очевидно, понимал и другое — что за это ему придется платить дорогой ценой.

Ну, а сам-то я как буду жить дальше, спрашивал я себя. Я порвал листок с номерами телефонов на мелкие кусочки и бросил в урну. Джек Кеннеди предстанет перед судом истории, а я ему не судья.