Чтение онлайн

— Мне показалось, что она говорила правду. Хотя, конечно, женщины могут наговорить все, что угодно.

— Похоже, у вас получился душевный разговор, — заметил я, пытаясь скрыть свою зависть.

Джек снял солнцезащитные очки и подмигнул мне.

— Да, она довольно разговорчивая.

— Наверняка у нее есть и другие достоинства.

— Да, пожалуй, Дэйвид. Это уж точно . — Он усмехнулся. — Знаешь, что она еще рассказала? Когда она подписала свой первый большой контракт с компанией “XX век — Фокс”, она с очаровательной улыбкой на лице сказала Даррилу Зануку: “Что ж, полагаю, мне больше не придется пробовать на вкус еврейские прелести?”

Он громко расхохотался, и его здоровый смех эхом разнесся по всему бассейну, заглушая шум брызг и доносящийся с улицы гул автомобилей.

Я дал Джеку выговориться, но не стал уточнять, почему же Мэрилин спит с Чарли Фельдманом, если, конечно, это действительно так.

Я решил, что не стоит лишать Джека его иллюзий.

В этот же день мы с Джеком вылетели из Лос-Анджелеса в Вашингтон на самолете авиакомпании “Америкэн”. Мы сидели в салоне первого класса. Джек, как всегда, устроился на первом ряду у окна по правому борту самолета. Он всегда садился на первый ряд, так как впереди было больше места и он мог свободно вытянуть ноги, чтобы уменьшить боль в спине. Но вот почему он предпочитал сидеть с правой стороны и у окна, я не знаю. Возможно, то была просто привычка, а может быть, он считал, что это приносит ему удачу. Он очень верил в удачу.

Сняв плащ, туфли, ослабив узел галстука, он удобно устроился в кресле и тут же бросил оценивающий взгляд на стюардесс. Одна из них привлекла его внимание, и он одарил ее своей знаменитой улыбкой. Я знал, что во время рейса она получит визитную карточку — маленькую, с золотой рамочкой, с синей надписью: “Сенат США”, а под ней — номер телефона Джека, написанный его твердым, размашистым почерком, номер, которого нет в справочниках. Джек был одним из тех людей, которые уже за обедом думают о том, что они будут есть на ужин.

— Все эти киношники, — произнес он, возвращаясь к разговору о делах, — что они думают обо мне?

— Полагаю, ты их заинтересовал.

Он окинул меня холодным взглядом — прямо как его отец, — как бы давая понять, что это ему и без меня известно.

— Однако Эдлай им нравится больше, — заметил я. — Он напоминает им Джимми Стюарта в фильме “Мистер Смит едет в Вашингтон”. Простой, честный парень из провинции утер нос столичным политикам. Киношники любят, чтобы в жизни все было, как в кино.

— Губернатор Стивенсон вовсе не мальчик из провинции. О честности и простоте тоже говорить не приходится. Он богатый человек и ужасный сноб.

— Я знаю это, Джек. И ты знаешь. Но большинство людей думают иначе. Может быть, это из-за той фотографии, где он запечатлен в дырявом ботинке.

— Вот еще что, — продолжал он. — Я, конечно, не самый наблюдательный человек в мире, но я заметил некую… сдержанность, осторожность в поведении людей, которые были у Фельдмана.

— Ну, начнем с того, что многие из них помнят твоего отца…

Лицо Джека стало суровым.

— Меня не интересует вся эта чушь, — резко оборвал он. Всю жизнь Джек чувствовал, что к нему относятся, как к сыну Джо Кеннеди, и его это неизменно раздражало.

— Есть и другая проблема, — продолжал я, с радостью меняя направление разговора. — Джо Маккарти.

— Да, вот это серьезно, — заметил со вздохом Джек и отпил немного виски; он всегда пил виски “Баллантин”, потому что фирма, продававшая это виски в Америке, принадлежала его отцу.

Сенатор Джозеф Маккарти, развернувший кампанию по удалению “красных” с ответственных постов в правительстве, сосредоточил в своих руках невиданную власть. Спекулируя на страхе народа перед холодной войной, Маккарти прославился (а по мнению других, приобрел печальную известность), выискивая людей, занимающихся диверсионной деятельностью или подозреваемых в симпатиях к коммунистам (для таких даже придумали специальное словечко “комсимп”), причем многих обвиняли безо всяких на то оснований. Особенно не любили Маккарти в Голливуде, где многие люди потеряли работу и потом не могли никуда устроиться, а некоторые даже угодили в тюрьму из-за выдвинутых против них обвинений.

Я считал (и таково было мнение многих “либеральных” членов демократической партии), что Маккарти — это большое несчастье для страны, а вовсе не ее спаситель. Но для Джека главная трудность состояла в том, что большинство его избирателей, не говоря уже о его отце и брате Бобби, твердо поддерживали “крестовый поход” сенатора. Бобби был юрисконсультом в подкомиссии, возглавляемой Маккарти, и отчаянно боролся с Роем Коуном, столь же честолюбивым адвокатом из Нью-Йорка, чтобы заслужить благосклонность сенатора. Бобби преклонялся перед Маккарти, был предан ему до глубины души; он преследовал “подрывные элементы” с не менее безжалостным и порочным усердием (таково мое мнение), чем его наставник.

Джек знал, что я не поддерживаю его в этом вопросе, я же, со своей стороны, понимал, что он оказался в ловушке, и нам незачем было подробно все это обсуждать.

— Ты должен заставить Бобби бросить это дело, — сказал я. — Пока не поздно.

— Я понимаю. Но это не так-то легко сделать. Ему нравится быть в центре внимания. Кроме того, он любит драться.

Да, я знал, что Бобби любит драться. Однажды, отмечая свой день рождения в одном из бостонских баров, он ударил бутылкой по голове какого-то мужчину, потому что тот не хотел петь “С днем рождения”, и даже не стал извиняться. Бобби был из тех парней, с которыми не хочется ссориться.

— Подкинь ему какое-нибудь расследование, — посоветовал я. — Пусть, к примеру, займется проверкой Комиссии по ценным бумагам и биржам. На Уолл-стрит полно всяких мошенников.

— Многие из них — друзья отца. Это не совсем удачная идея, Дэйвид. — Джек потянулся, и его лицо неожиданно исказилось от боли. — Понимаешь, мне нужно придумать что-нибудь для себя — желательно без антикоммунизма, — чтобы было с чем выступать на съезде в пятьдесят шестом году.

— Надо найти что-нибудь такое, что привлечет внимание телевидения, — предложил я. — Вспомни, как вознесся Кефовер после слушаний по проблеме организованной преступности.