Чтение онлайн

Таможенные лодки близились. Уже можно было разглядеть чиновничьи головные уборы из алых перьев.

– Да пребудет над вами Солнце, – поклонился старший чиновник, меж тем как его подчиненные уже зыркали по сторонам, – с какой целью приблизились вы к незыблемым опорам Морского Моста?

Я переводил высокопарное разъяснение командора, а сам вспоминал – раньше они говорили «Да смилуются над вами Боги». Потом пришлось водить таможенников по трюмам всех четырех судов, и я возблагодарил судьбу за то, что наши корабли так темны и зловонны: бронзовокожие рослые чиновники брезгливо морщились, ощупывая вороха лисьих и волчьих шкур, и не ущупали того, что под ними.

Досмотр длился без малого четыре часа; когда лоцман перешел на наш головной корабль, солнце клонилось к закату, далекий мост над каналом не синел, а сиял нежной белизной, и блеск золотой кровли стал мягче.

Мы уже были в виду предназначенной нам пристани, когда воздух вдруг наполнило слитное пение. Слов я не различал, да, может, их и не было. Пели на вершинах пирамид: мягкими волнами напев тек по ступеням в вечернуюю духоту белокаменных улиц. Странное дело: некогда я провел на Мосту год, был свидетелем полной последовательности празднеств, но ничего подобного не слышал.

Однако когда мы ошвартовались, все смолкло. Выходящие к пристани улицы были безлюдны, и холщовые навесы небольшого рынка уныло темнели посреди вымощенной белым известняком площади.

Что-то изменилось на Морском Мосту, и завтра же я должен был узнать – что.

Наутро я был разбужен тем же пением. Солнце только взошло, блеск реял в туманном воздухе, казалось – самый воздух и поет каждым дуновением рассветного ветерка. Пели не только на пирамидах: люди с воздетыми руками были на каждой крыше. Они приветствовали солнце.

Ну и дела.

Кое-как позавтракав и доложившись командору, я сошел в город.

Жители Тласко были все так же прилежны, учтивы, улыбчивы и услужливы – их бронзовые круглые лица сияли «безмятежной радостью» или «неизменным радушием» – распространеннейшими из «общезначимых выражений» (выдавать истинные чувства на людях считалось здесь верхом непристойности).

Их белые одежды сверкали золотой блесткой.

Золото, вожделенное на другой стороне мира. Всеобщее это вожделение воплотилось в рыжей девице по имени Одель. Одель, королева в моем скудном отечестве. Она расспрашивала меня, где я побывал и какие из посещенных мною краев богаты золотом, – я сразу подумал о Морском Мосте, и назвал его первым.

Одель так любила золото, что носила на себе половину королевской сокровищницы. Буду честен – старинные ожерелья с лалами и надвинутая низко на лоб осьмизубая корона были ей к лицу. Не в нашем туманном краю, а хотя бы на Юге ей править – подумал я, увидев королеву впервые.

Но в нашем туманном краю отыскались богатства, стоящие всех южных щедрот. Желтая сера, фосфор, селитра по отдельности составляли скромную радость алхимиков. Вместе они создали философский камень, способный из чего угодно добыть золото.

Я считал, что утратил способность удивляться, пока не увидел камень в действии.

Первая же пирамида, к подножию которой привела меня говорливая торговая улица, оказалась открытой для восхождения: люди степенно подымались и спускались по крутой, с высокими ступенями лестнице, как будто эта лестница была продолжением мостовой, проходом в соседний квартал. Немыслимое здесь ранее дело. Применяясь к общей неспешности, взошел и я. Люди стояли на мощеной площадке, сложив ладони и отвешивая легкие поклоны уже высокому солнцу. Выложенный изразцами храм за их спинами был пуст. Глыба жертвенного алтаря темнела перед входом, сухая и ничем не украшенная. За ней, в плотной каменной тени, угадывались изображения богов – разноцветные лица, венцы из костей и перьев. Кажется, здесь, как и на многих других пирамидах, служили раньше богу войны Ацалю – каждая победа, каждое прирастание Предмостий – владений на севере и юге – подтверждалось закланиями.

Словно века пронеслись над Морским Мостом, или же он был завоеван могучими и милосердными пришельцами – не осталось ни следа прежней кровожадности.

Сойдя с пирамиды, я стал высматривать в толпе жреца или писца (не может быть, чтобы у нового культа при всей его простоте вовсе не было посвященных служителей), чтобы расспросить о переменах. Раньше посвященные носили разноцветные одеяния – в цвет лика того бога, какому служили. Но я забирался все дальше и дальше в город – а меня окружали только белые туники в золотых блестках, и чем ближе было к полудню, тем менее у меня оставалось надежды встретить того, кто мог бы объяснить мне измену прежним богам.

Наконец на одной из главных улиц, если не в устье главной – я успел позабыть Тласко, – мне повезло: навстречу попалось небольшое шествие, впереди – несколько людей, одетых пышнее прочих. Их лбы были украшены золотыми дисками, и я обратился к ним как к «служителям солнца».

Бронзовые, осиянные золотом лица отразили «величавое изумление».

– Ты обратился к нам верно по сути, но не по чину. Кто ты? – спросил один, лет сорока. Если его спутники были статными и видными, то он был красив, и сознавал это.

Я назвался.

– Припоминаю! Ты был здесь лет пятнадцать назад, тебя очень привечали жрецы старых богов, но ты, кажется, не слишком их жаловал…

К тому времени, как он договорил, я уже преклонил колена:

– Смиренно молю Вальпу, Опору опор Морского Моста, простить меня…

Трижды немыслимое ранее дело, чтобы здешний правитель шел по улице лишь с малой свитой, пешком, и с ним можно было заговорить первым!

Он рассмеялся, пренебрегая «общезначимыми выражениями».

– И опять ты обратился не по чину, почтенный Обарт! Вальпа – Власть – крепче любой опоры. Так о чем ты хотел спросить?

– Об удивительных переменах, что вижу я на Морском Мосту.

Воистину, он многому научился у бессмертного.

Простой расчет показал, что заклания за год обескровливали державу, как иная война. Морской Мост при старых богах стоял только за счет плодовитости его женщин.

Служение солнцу, как оказалось, не было внове – напротив, это была древняя простая вера, тайно хранимая в народе наравне с трепетом перед богами пирамид. На солнце и впрямь было можно положиться – оно даже затмевалось в строгом согласии с расчетом сдвижения небесного свода. И слишком уж было очевидно, что солнцу повинуется суша – то зеленая и щедрая, то бесплодная и сухая.