Чтение онлайн

Приехав к Остерману, Черкасский и Бестужев поняли, что тот не был расположен сразу передать всю полноту власти своему сопернику Бирону. Остерман согласился сочинить манифест об объявлении Ивана Антоновича наследником престола, а относительно регентства над ним дипломатично изрёк:

— Торопиться не надо, надобно подумать.

И предложил пока назначить правительницей Анну Леопольдовну, а при ней учинить регентский союз, включив в него и Бирона.

С тем кабинет-министры возвратились обратно в Летний дворец к Бирону. Там их ждали Миних и Левенвольде, а также подъехавшие позже генерал Ушаков, адмирал Н.Ф. Головин (бывший посол в Швеции), обер-шталмейстер А.Б. Куракин [35] , генерал-прокурор Сената князь Трубецкой, генерал-поручик Салтыков и гофмаршал Шепелев. Кабинет-министры передали ответ Остермана. Заметим, что мнение вице-канцлера было вполне резонно — так, к примеру, всегда поступали в Швеции и других странах Европы при малолетних наследниках трона.

— Какой тут совет? — вскричал раздражённо временщик. — Сколько голов, столько разных мнений будет!

И тут якобы выступил вперёд Бестужев-Рюмин и озвучил слова Черкасского, сказанные в карете:

— Кроме вашей светлости, некому быть регентом. «Предложение вызвало у присутствовавших страх, ибо

все понимали, что оно незаконно, что они подвергают себя немалой опасности», — пишет Павленко. Насчёт законности или незаконности можно с нашим маститым историком поспорить, но факт тот, что в числе вольных и невольных пособников Бирона, кроме нашего героя, выступили и фельдмаршал Миних, и кабинет-министр Черкасский, и державшийся в тени вице-канцлер Остерман. Конечно, почуяв «попутный ветер в парусах», Бестужев-Рюмин, только что принятый в круг избранных, проявил особое усердие.

Бестужев, по мнению Павленко, всё-таки после своих слов почувствовал некоторую неловкость и решил смягчить их рассуждением о том, что в других странах отец и мать несовершеннолетнего наследника трона всё-таки обычно включаются в состав регентского совета.

В зале снова повисла тишина.

Тогда снова выступил Бирон и рассказал о том, как он предлагал императрице сделать наследницей престола её племянницу Анну Леопольдовну, но та не согласилась и настояла на том, чтобы престол наследовал её внук Иван Антонович. Этот вопрос к этому времени был уже решён, соответствующий манифест был продиктован Остерманом кабинет-секретарю Андрею Яковлеву, подписан умирающей императрицей и 6 октября опубликован для ознакомления народа.

Стали вновь совещаться, но неожиданно каждый из присутствовавших стал высказывать самые подобострастные чувства к временщику — видно, слова Бестужева-Рюмина оказались заразительными. Тот лицемерно благодарил их за дружеское расположение, тем более высказанное чужестранцу, но сказал, что он вряд ли годится на роль регента, ибо осведомлён о слухах, согласно которым ему рекомендовалось вернуться в своё Курляндское герцогство и «жить там в тишине и спокойствии».Словом, временщик вёл себя согласно классическим канонам всех выскочек, перед которыми вдруг открывается головокружительный путь к неограниченной власти. Нужно было соблюсти декорум скромности и сдержанности, чтобы не прослыть потом узурпатором.

— Впрочем, если что-нибудь может преклонить меня к восприятию тяжкого бремени, вами предлагаемого, — продолжал витийствовать Бирон на родном немецком языке, — то единственное чувство глубочайшей благодарности к благодеяниям, излиянным на меня императрицей, и пламенное усердие моё к благоденствию и славе России.

Так написано в воспоминаниях хорошо информированного, но не всегда объективного Миниха-младшего [36] , ибо эпизод этот основан на рассказе отца — рассказе, в котором фельдмаршал вообще не упоминает о своей роли в назначении Бирона регентом. А между тем есть сведения о том, что Миних чуть ли не на коленях умолял Бирона принять сделанное ему предложение о регентстве.

…Далее Бирон заявил, что для утверждения его кандидатуры желательно получить одобрение более широкого круга «первейших государственных чинов».Было решено созвать 40—50 важнейших сановников страны, которые своей подписью должны были скрепить обращение к императрице о назначении регентом Бирона. Созвать это собрание взялся Бестужев-Рюмин. Оно состоялось на следующий день, причём, как пишет Павленко, на собрание пригласили только тех придворных, генералов и сенаторов, в поддержке которых Бирон мог быть уверен. О своей безоговорочной поддержке временщика поспешил высказаться и «больной» Остерман.

После того как просьба была подписана членами собрания, было решено обратиться за согласием к Анне Леопольдовне. Та ответила, что во всём покоряется воле своей тётушки — как та решит, так и будет. Пришедшая в себя Анна Иоанновна, вопреки ожиданиям, подписать акт о назначении регентом Бирона сначала отказалась. Свой отказ она мотивировала тем, что, во-первых, она ещё жива и была уверена в своём скорейшем выздоровлении (будто такие манифесты могли подписывать только усопшие императрицы), а во-вторых, она не желала ни с кем делиться царскими почестями: не исключено, что привыкшие низкопоклонничать русские вельможи могли при живой императрице угождать её племяннице Анне Леопольдовне, а с этим Анна Иоанновна примириться никак не могла. Романовы умели держаться за власть до последнего — за исключением, может быть, последнего Романова.

Документ, авторство которого приписывают то Бестужеву, то коллективу Миних-Бестужев-Черкасский-Трубецкой плюс секретарь К.Г. Бреверн, то опять же Остерману, больная императрица 6 октября положила под подушку. Молниеносный план провозглашения фаворита регентом, так ловко придуманный им и его клевретами, с треском провалился, пишет Анисимов: «Царская подушка, которая так много помогала Бирону в жизни, вдруг стала серьёзным препятствием на его пути к власти».

Императрица после приступа мочекаменной болезни временно почувствовала себя лучше и важное решение пока отложила. В стране присягали малолетнему Ивану Антоновичу, но вопрос о регенте над ним оставался открытым. В это «патовое» время Бирон, вместе с женой не отходя от постели императрицы и никого не допуская к ней, проявлял сильную нервозность. Впрочем, через несколько дней ему стало ясно, что улучшение состояния Анны Иоанновны было временным, и после 11 октября врачи вынесли ей окончательный приговор, дав ей несколько дней жизни.

Павленко пишет, что Бестужев-Рюмин снова проявил усердие и организовал от вельмож челобитные с просьбой назначить Бирона регентом. Анисимов указывает, что челобитную подписали чиновники 1-го и 2-го классов, и Трубецкой отдал её Бирону. С этого момента, пишет историк, документ исчезает из нашего поля зрения. По всей видимости, Бирон посчитал действия сановников малоубедительными и решил прорваться к власти силой. Он знал, что «челобитчики» признают его регентом в любом случае — согласится ли с его назначением умирающая царица или нет. И сгруппировавшаяся вокруг него верхушка или, по меткому выражению английского посла Э. Финча, «хунта» собрала более солидную группу сановников и военных — около 190—195 человек — и заставила их подписать «добровольное обязательство» содействовать назначению Бирона в регенты. По словам Бирона, Бестужев-Рюмин говорил так своему патрону: «Ежели-де Ея императорское величество оное(завещание. — Е. А.) не подпишет, то оное дело уже совсем от всех классов даже до капитанов-лейтенантов от гвардии апробовано».Бирон предупредил Бестужева, чтобы всё это не стало известным Анне Леопольдовне и принцу Антону.

Но возня вокруг сбора подписей всё-таки дошла до родительской пары, и тогда на них были направлены всё те же «активисты» — Миних, Черкасский и Бестужев. Они добились согласия Анны Леопольдовны на избрание регентом Бирона. Как это случилось, история пока умалчивает. Правда, пишет Анисимов, в какой-то момент из Акта о назначении регента выпал пункт о единоличном воспитании малолетнего принца временщиком, без участия его родителей. Было ли это платой за согласие матери Ивана Антоновича, сказать трудно. Скорее всего, так оно и было: на сговорчивость Анны Леопольдовны будущий регент милостиво ответил согласием не разлучать её с ребёнком.