Чтение онлайн

Он сложил письмо, нацарапал адрес и вдруг задумался. Нет, отвечать глупо. Кто знает, к чему это приведет? Разве можно предвидеть, в какое осиное гнездо тебя занесет? Женщина вообще источник огорчения и досады. Если она добрая, то нередко слишком глупа, не блещет здоровьем или рожает, как заведенная, если она злая, жди любых неприятностей, подвохов и даже пакостей. Получается, куда ни кинь, все клин!

С отвращением припомнил Дюрталь молодые годы, свои тогдашние отношения с женщинами — напрасные ожидания, ложь, вымогательство, измены, немыслимую душевную грязь совсем еще, казалось бы, юных девушек. «Нет, я уже вышел из этого возраста, да и на черта мне теперь все эти любовные бури!»

Однако, несмотря ни на что, незнакомка его заинтриговала. «Кто знает, может, она красива? И вдруг не такая стерва? Проверить ничего не стоит. — Дюрталь еще раз перечитал письмо. — Орфографических ошибок нет, да и почерк как будто не вульгарный. В отзыве о моей книге нет ничего особенного, но нельзя же требовать слишком многого!» И тут только Дюрталь уловил слабый запах гелиотропа, исходивший от конверта.

Ладно, была не была! И, спускаясь завтракать, он оставил у консьержа ответ.

— Если это не прекратится, я сойду с ума, — проворчал Дюрталь и, раздраженно откинувшись на спинку придвинутого к столу кресла, вновь принялся просматривать письма, которые вот уже неделю получал от своей незнакомки.

Он имел дело с неутомимой любительницей писать, которая не давала ему ни минуты покоя с тех нор, как приступила к осаде. «Восстановим все по порядку», — подумал Дюрталь и чертыхнулся. На его малообнадеживающий ответ тотчас же последовало второе послание:

«Милостивый государь, мое письмо — прощание. Если бы по своей слабости я послала еще и другие, они были бы однообразны, как постоянно гнетущая меня тоска. Но у меня от Вас осталась записка — пусть и уклончивая, — которая вывела меня на мгновенье из состояния летаргии. Я, как и Вы, сударь, знаю, что на свете, к сожалению, ничего не случается и что подлинные радости мы обретаем лишь в мечтах. Поэтому, несмотря на отчаянное желание узнать Вас поближе, я не меньше Вашего боюсь, что наша встреча вызовет одни лишь разочарования, к которым незачем стремиться добровольно».

О совершенной бесполезности этого вступления лучше всего свидетельствовал конец:

«Если Вам вдруг придет в голову написать мне, Вы можете адресовать Ваши письма на имя госпожи Г. Мобель, до востребования, улица Литре. Я зайду на почту в понедельник. Ну а если Вы хотите прекратить наши отношения — это будет для меня сильным ударом, — Вы ведь скажете мне откровенно?»

Дюрталь настрочил уклончивый, лицемерный и высокопарный ответ, но, несмотря на его сдержанность, которой противоречили осторожные намеки, неведомая корреспондентка, судя по всему, отлично смекнула, что он клюнул.

Третье послание подтверждало такой вывод:

«Не убивайтесь так, милостивый государь (мне на ум пришло более нежное слово, но я сдержалась), что Вы не можете меня утешить. Да, мы устали, чувствуем себя одинокими и разочарованными, оторвались от всего, так позволим же нашим душам тихо переговариваться, пусть даже не вполголоса, а шепотом, как я обращалась к Вам сегодня ночью, потому что мысль моя упрямо следует за Вами…»

— Еще четыре страницы в том же духе, — пробормотал он, перебирая листы, — вот эта, пожалуй, будет получше…

«Сегодня вечером, мой далекий друг, я позволю себе только несколько строк. Я провела ужасный день, нервы мои на пределе, мне стоило немалых трудов, чтобы не закричать от боли, а всему причиной пустяки, которые повторяются сто раз на дню: хлопнет дверь или с улицы донесется грубый, резкий голос. А ведь обычно мне эта проза жизни абсолютно безразлична — гори все огнем, я и с места не сдвинусь. Послать ли Вам эти смешные стенания? Ах, о своей боли лучше помалкивать тому, кто лишен дара облачать ее в пышные одежды искусства, воплощать в литературное или музыкальное произведение, омытое чистыми слезами тайной муки.

Совсем тихо я говорю вам “добрый вечер”. Как и в первый день, меня мучает желание узнать Вас поближе, но я запрещаю себе касаться этой мечты из опасения, что она растает, растворится в воздухе. Вы тогда правильно написали “бедные”! Да, мы и правда бедные, несчастные боязливые души, которых пугает любая действительность, и они не знают, выдержит ли их симпатия встречу с тем или с той, кто ее вызвал. Пусть так, однако я должна признаться — хотя нет… Угадайте, если сможете, и простите мне это банальное письмо или, вернее, читайте между строк; может, так Вы лучше узнаете мое сердце и многое из того, что я утаиваю.

Ну и глупое письмо, все о себе да о себе. Разве можно догадаться, что я думала только о Вас, когда его писала?»

«До сих пор еще ничего, — подумал Дюрталь. — Эта женщина по крайней мере занятна. А какие странные чернила! — Он поглядел на зеленоватые, словно выцветшие, бледные буквы и поковырял ногтем прилипшую к ним пудру, которая напоминала рисовую, но с запахом гелиотропа. — Наверное, блондинка, — решил он, присматриваясь к цвету пудры, — пудра рашель брюнеткам не идет. Здесь, однако, я все напортил. Не знаю, что на меня нашло, но я послал ей еще более витиеватое и более настойчивое письмо. В своем одиночестве я распалил сам себя, раззадорил ее и в результате получил новое послание».

«Что мне делать? Я не желаю ни видеть Вас, ни бороться с безумным желанием встретиться с Вами, а оно становится все сильнее. Вчера вечером у меня с губ сорвалось Ваше имя, вот уже который день сжигавшее мою душу. Мой муж, кстати, один из Ваших почитателей, был слегка уязвлен. Поглощенная мыслями о Вас, я вся дрожала, как в ознобе, с которым невозможно совладать. Один из наших общих друзей — зачем скрывать, мы с Вами знакомы, вернее, виделись в обществе — пришел и заявил, что искренне преклоняется перед Вашим талантом. Я так разволновалась, не знаю, что бы со мной стало, но тут кто-то, сам того не желая, пришел мне на подмогу, упомянув имя одного комичного человека, о котором я не могу слышать без смеха. Прощайте, Вы правы, я все твержу, что не хочу писать Вам, а сама пишу.