Чтение онлайн

Комяков этих тоже понять можно. До тридцатого года, говорят, они русских уважали еще как! В передний угол каждого сажали гостем, дичиной угощали, пирогами и шаньгами. Тогда у них и замков не держали на дверях. А потом все переменилось. Погнали сначала ссыльных, потом арестантов, а вскоре начали бежать уркаганы целыми бандами… Страх! Налетят на какую деревушку (а деревни тут малые, по пять-шесть домов), всех порежут, ограбят, баб изнасилуют, а дома подожгут. Беглые за собой никого в живых не оставляли. Тогда у коми-зырян и пошло в оборот: «Русс-шпана!» Пришлось замки покупать, нарезные ружья с боевыми пулями. Многих местных охотников власти приспособили ловить беглецов-заключенных. За каждую пойманную голову — пуд муки и полкила пороху и дроби… Ну а дальше уж пошло зуб за зуб…

Вот они и направляют на Леньку ружья в упор, потому что он для них тоже «русс-шпана». Хотя из лагеря бежать не собирался и грабить никого не хотел… Да-а…

Шофер дверкой хлопнул, поехали!

На дне кузова — снежок и комья мерзлой земли, видно, с отсыпки полотна машина, попутка. Хреново сидеть на мерзлоте, мелкие комья впиваются в тощий Ленькин зад. И холодище на ветру в снегиревской телогрейке. Трясет на ухабах, всю душу выматывает.

— Дя-день-ки… п-п-про-пус-тите к к-ка-би-не… Н-не побегу я… — простукал зубами Ленька.

Какое там! Для них это — что азбука Морзе. Еще злее ощетинились в своих тулупах. Устав, бе-на-мать!

Летит машина по мартовской дороге навстречу солнцу — глаза режет. Вот уж и на гору поднялись. Открылся весь город: пока Ленька сидел в Центральном, поселок в город переименовали. Большой для этих мест город — с двухэтажными домами для вольняшек, с синей громадой ТЭЦ, с белым Дворцом культуры, с вышками лагерей и трубами ремонтно-механического. А еще дальше — две колонны нефтеперегонного… А уж за городом, по ту сторону реки, — гора, в прошлом гора медвежьих свадеб, а ныне инвалидный ОЛП.

Ч-черт, какой морозище-то! Даром, что солнце — глаз не откроешь, а сифонит за милую душу. Теперь уж если прохватит сквозняком, то вряд ли калачевский срок отбудешь…

Запахивает Ленька куцую телогрейку, а кузовное днище его на всем скаку под зад наяривает. И так кинет, и этак, и с боку на бок, и к стрелкам опять лицом повернет. Упадет Ленька на локоть, только привстанет и выправится, его на другую сторону валяет. И за бортовую доску держаться нельзя — срежет конвой за попытку к бегству!

Рядом кашляет, дрожит, как холодец, обросший бородой Блюденов. Ничего ему. Толстый, мягкий, подлюга. Как подушка перекатывается.

Хорошо все же, что Ленька тогда полную миску магара у Раи выпросил, да с маслом. Подкрепился. А то бы теперь подох на морозе.

Когда ехали по городу, Ленька вывеску столовой глазами прощально проводил. За городом машина пошла на подъем, шофер сбавил скорость. Легче стало. Дыхание у Леньки сровнялось, только от холода зубы еще постукивают.

Туда машиной и назад — машиной. Туда — с двумя годами срока, обратно — с десяткой. Знатное путешествие, в рот его бе-на-мать!

Тут выехали на ровное, опять начало кидать печенку к селезенке. В животе — резь, под задом глинистые комья, всю душу навылет продувает встречным сквозняком…

Долго ли, коротко ехали — над трактом по левой стороне вышки показались, длинная черная зона по колено в снегу, проволочный предзонник, крыши бараков, и самая высокая в углу — крыша кондея.

Ф-фу, слава аллаху, доехали! Жив. Здравствуй, штрафняк, дом родимый!

…Дежурный вахтер (другой уж! Старого за Ленькин побег выперли из теплой будки на угловую голубятню, на мороз) волком глянул, все установочные данные по формуляру дважды сверил с ответами прибывшего: где родился, где крестился, образование, статья, срок, год рождения, из кого произошел…

— Статья 162-я… — запнулся Ленька на полуслове.

— А еще?

— 58-я, пункт 14, срок — десятка…

Непривычно эту новую статью выговаривать Леньке. Глядит он на руки стрелка, на формуляр и глазам не верит: на формуляре-то с угла на угол — жирная красная черта!

Обмер Ленька! Черта эта хуже новой судимости. «Склонный к побегу», особо опасный — знак такой!

Теперь надо и в строю к серединке жаться, чтобы не дразнить конвой… Склонных «попки» не любят!

Вот наказание-то! За одной бедой — и другие следом…

Ошмонал вахтер. Строго, даже на четвереньки поставил и штаны велел приспустить… Хорошо еще, Белобородова не видно, а ну как узнал бы свои гали и прохоря?

…С той стороны вахты Толик-нормировщик стоит. Значит, нету уж Гришки, опять без нарядчика остались…

— А где Гришка?

— Помалкивай. На водный промысел перевели…

Ну, ясное дело. Гришка-то смылся на всякий пожарный случай, чтобы в деле с этим побегом не прилипнуть! Сделал такой вид, будто его тут и не было. У него в спецчасти — рука, дело проще простого! Такой придурок нигде не пропадет!

Толик формуляр примял, в карман сунул, велел в барак уматывать. Понимает, что нечего тут, на морозе, человека держать. И повторять уставной опрос незачем: Сенюткин он и есть Сенюткин, хоть сорок раз формуляр перечитай. Безвредный, в сущности, парнишка.

Увидел Ленька издали дядю Колю Драшпуля, обогнул подальше, даже крюку по тропинке дал, чтобы лишний раз по шее не отхватить, и в барак — птицей! Замерз здорово!

Вот черт, барак весь пустой и карболкой здорово воняет.

Общая дезинфекция? А где же народ? Где дружки все?

Из-за облупленной печи-голландки человек в белом халате вывернулся. При бороде и очках… Ба! Доктор Харченко из… этих самых!

— Дядя Женя! — радостно заорал Ленька, завидя живую душу, и за белый халат ухватился с надеждой. — Вы теперь… в санчасти?

Харченко грустно усмехнулся:

— Нет… В санчасти — снова фельдшер. Селедкин из Поселка. А мне поручено новое заведение основать — слабкоманду. На базе достигнутых успехов… Вот здесь и будем воевать с пеллагрой и скорбутом, мой друг! В этом бараке!