Чтение онлайн

А Лена вдруг рассмеялась.

Она неестественно рассмеялась, не без натянутых ноток, но тем не менее, это был смех.

Такого никто не ждал. Карты Проскуряковой спутались, и ее лицо с оплывшими книзу скулами выразило растерянность.

– Вы просто чудо! – сказала Лена. – Так много думаете о других!

Та хотела что-то ответить, дрогнули яркие губы, но она не успела, так как Лена продолжила:

– Знаете, кстати, почему все мужчины плохие? – Пауза. – Потому что у вас нет мужа и на вас не обращают внимания.

Она ударила по больному месту: в школе знали, что муж Проскуряковой ушел (сбежал?) от нее вскоре после свадьбы и что с тех пор ее личная жизнь, мягко сказать, не складывалась.

Проскурякова взревела:

– Уж чья бы мычала! У самой сплыл! А теперь, видите ли, нашла здесь такого, который… из себя весь правильный? – Она рассмеялась уж очень ненатурально – как гиена. – Милочка моя, вы бы детей постыдились! Они не слепые! Чему их учите?

– Вы о чем?

– Ты знаешь!

– Я не могу знать о всех ваших фантазиях.

– Какие это фантазии, милочка?

– Ваши. Но это не ваше дело.

Зрители затаили дыхание: такого эти стены еще не видели.

– Соплячка! – с нервным возбуждением выкрикнула Проскурякова. – Это не наше дело? Такое устроили в школе, и не наше дело?

Лена встала и сделала шаг в ее сторону.

Под взглядом Лены та в первое мгновение съежилась на стареньком клетчатом стуле.

Лена непроизвольно сделала еще один шаг:

– Много вы знаете. А если не знаете, то лучше молчите.

– Что??

Проскурякова вскочила.

– Галина Тимофеевна, вы бы присели, а то в ногах правды нет.

Это была Ира Евсеева.

– Слишком много советчиков на сегодня! – почти мгновенно отреагировала Проскурякова.

В это время, покачивая седой головой, со своего места встала Тамара Степановна Луценко, учительница географии, женщина строгая и справедливая.

– Ну-ка, ну-ка, девушки, давайте, заканчивайте. Здесь вам не рынок. На улице слышно!

Как самая старшая (ей было шестьдесят пять), Тамара Степановна пользовалась авторитетом даже у Гали Проскуряковой (которая не имела обыкновения уважать кого-то, кроме себя), поэтому та сдержалась и промолчала.

– Ну все? – сказала Тамара Степановна. – Стыдно так ссориться! Взрослые женщины. Все, все, присаживаемся, успокаиваемся!

Бросив на Лену взгляд, полный ненависти, Проскурякова молча села на свой клетчатый стул. Силясь придать своему лицу спокойное и высокомерное выражение, она никак не могла унять нервную дрожь и шумно дышала. Ее щеки покрылись красно-коричневыми пятнами как у чахоточной.

Лена тем временем взяла классный журнал и вышла. Она испытывала смешанные чувства: с одной стороны, жалела о том, что втянулась в конфликт, поддавшись на провокацию, а с другой, чувствовала себя победителем: Проскурякова, спровоцировавшая его, не выдержала свою роль. В следующий раз пусть думает, прежде чем лезть. Вспомнив свои ощущения и красное лицо Проскуряковой, ее подвизгивающий голос, она вдруг поняла, что она сильней этой женщины с грязно-рыжими крашеными волосами. Она все правильно сделала. Она сказала как есть. И сейчас ей нужно еще немного смелости для разговора с Сережей. Иного выхода нет. С нее хватит. Это должно как-то закончиться.

Прошло два дня. Она готовилась к трудному разговору.

В конце концов после третьей бессонной ночи, ранним утром, пришло осознание, что к этому нельзя подготовиться. Кое-что в этой жизни можно сделать лишь мгновенным усилием воли. Залог успеха здесь – не долгая подготовка, когда ты сгораешь до того, как понадобятся все силы, а именно тот внутренний импульс, то отчаянное, что в долю секунды забрасывает тебя туда, куда тебе никак не попасть иначе. Однажды Сережа сказал про бездну и про ждущих там демонов. Нужно сделать шаг и встретиться с ними. Когда ступаешь в пропасть и падаешь вниз, тебе одновременно и страшно, и радостно от того, что ты наконец сделал этот шаг и уже нет возможности вернуться туда, где ты только что был.

– Сережа, какие у тебя планы на вечер?

Была перемена, и вокруг все бурлило: галдело, толкалось, смеялось – с энергий, скопившейся в классах.

– Я зайду после уроков, – сказал он.

– Давай выпьем где-нибудь кофе. Как ты на это смотришь?

– Где?

– Можно в «Хижине». Я там была как-то раз, мне понравилось.

– Ладно.

Сегодня он лаконичен, лишнего слова не скажет.

– Бабушка заберет Игоря из садика, и они завтра поедут на дачу. Так что вечер сегодня свободен.

Он обрадовался? Внутренне встрепенулся? Или ей показалось?

Что будет вечером? Сложится ли у них разговор? Кончится ли эта игра? Если бы дело было в «Войне и мире», они упали бы друг другу в объятия, признались бы в вечной любви и залились бы слезами от умиления, но это не «Война и мир». Это жизнь.

Кафе находилось в квартале от школы, поэтому они пришли туда по отдельности.

Это была идея Сергея Ивановича, старого параноика, а она не стала с ним спорить, хоть и пожала при этом плечами. Пусть будет так. Смешно это, конечно, с конспираторским шпионским душком, даже слегка обидно и есть желание продемонстрировать эту обиду, но нет в этом смысла. Слава Богу, он пошел, одно это многого стоит. В последнее время он не расположен к общению. Может, даже к лучшему, что они пришли по отдельности, лишнее напряжение ни к чему. Ему всюду мерещились бы коллеги, и, оглядываясь по сторонам, он чувствовал бы себя так, словно их вот-вот поймают с поличным на месте страшного преступления и – осудят.

А ты? Чем ты лучше? Что ты чувствуешь, когда вы сидите друг напротив друга и добрые десять минут заучиваете меню? Ни дать ни взять горе-любовники на тайном свидании. Нет ощущения, что все вокруг знают, кто вы и зачем вы здесь, и поглядывают на вас с заговорщицким видом? Одним словом, черте что лезет в голову. Еще не хватает представить, как входят Проскурякова и Штауб и у них отвисают челюсти… Вот уже и представила. Паранойя заразна. Читая пункты меню, не можешь сосредоточиться, склеить мысли последовательно, а официант уже подходил и спрашивал о заказе. Он встал в сторонке и ждет. О чем, интересно, думает? Догадывается ли о чем-то?

Прочь, прочь, паранойя! Не выдумывай, не накручивай. Вы ему интересны лишь с денежной точки зрения, а вероятность встретить коллег и шокировать их столь мала, что ее можно принять за ноль. Школьные клуши не коротают вечер в кафе, это вам не европы.

Официант между тем не уходит и, кажется, смотрит гадко, не нравится ему, что они долго думают. Колхозники. Такие заказывают дешевое, из верхних строчек. Складывая в уме цены, они подсчитывают, на что у них хватит денег, и зачитывают меню до дыр. Он заранее знает, что они выберут. Если даже оденутся и важно надуются, он все равно их вычислит. У кого деньги, тот не выпендривается. Входит кто-нибудь в джинсах и майке, а по нему сразу видно, что он с бабками и что на улице у него мерс или бэха. Даже если он заказывает только чай или кофе, приятно его обслужить, он не голь деревенская. Если б хотел, мог бы семгу скушать или ягненка, но не заказывает, так как не хочет. А этим дорого. Есть, правда, такие, кто гульнет на последнее или вывернется перед бабой, или праздник у них – тогда возьмут что-то из дорогого, и даже на чай оставят.