Бимка
Шрифт:
– Он не мой, – мрачно буркнул Лёнька.
– А чей?
– Не знаю.
– Ну-у, – Алена надула губки. – Так не бывает. Ты найди его хозяина, ладно? Спроси – за сколько он продаст. Папа заплатит, и все во дворе будут мне завидовать – ни у кого такого пёсика нет!
Они подошли к Аленкиному дому. Из-за расшитых цветами занавесок в палисадник сочился теплый желтый свет; на веранде пили чай и негромко смеялись. В зале работал телевизор, его синеватые блики дрожали на неплотно задернутых шторах, будто потерявшиеся и замерзшие солнечные зайчики. Березы в палисаднике заговорщически шуршали ветками, а вокруг фонарного столба, который остро очиненным карандашом вонзался в залитый черной тушью ватман неба, вилась мошкара.
Лёнька робко взял девочку за руку. Звезды в небе, казалось, подбадривали его: смелее, смелее!
– Ты чего? – прошептала Алена.
Лёнька зажмурился и неловко ткнулся сухими горячими губами куда-то в Аленкину шею. Ее волосы вкусно пахли медом и отчаянно щекотали нос. Мальчишка чуть было не чихнул.
– А, целоваться, – догадалась она. – Кто же так целуется, глупый? Хочешь, научу, как надо?
Она притянула его к себе, крепко-крепко обняла и долгим, сочным поцелуем запечатала губы.
– Теперь ты меня ждать будешь, да? Писать любовные письма? – спросила Алена, поправляя сбившуюся прическу.
– М-м… – промычал мало что соображавший Лёнька. У него дрожали руки и ноги, и перехватывало дыхание.
– Лучше не пиши, мне пишут – я читать не успеваю.
– У тебя волосы пахнут медом, – сказал Лёнька.
– Целоваться меня научил Сережка из восьмого "А", но Марик из нашего класса всё равно целуется лучше. Ты чего, Лёнька? Это давно было, с Мариком я уже полгода не встречаюсь.
– А с кем… – пробормотал Лёнька.
Тут к окну подошла высокая тень, заскрипела рассохшаяся форточка, и кто-то спросил:
– Алена, ты здесь?
– Да, папа, – сказала Алена. – Пока, – махнула Лёньке. – Я в июле приеду. Будем гулять при луне, ага? Это так романтично.
На прощанье она послала ему воздушный поцелуй и скрылась за воротами.
Лёнька постоял еще немножко, вздохнул и, бессмысленно глядя по сторонам, побрел домой. Он подумал, грустно ли ему? – ведь Аленка завтра уезжает, и решил, что нет. Может быть, радостно? – его любовь, кажется, ответила взаимностью. Но нет, радостно не было, всю радость испортило проклятое слово "кажется". Почему-то, даже сам не зная почему, Лёнька чувствовал себя обманутым. Он облизнул губы, чтобы вспомнить Аленкин поцелуй, но ему вдруг показалось, что это не она, а Марик или Сережка из восьмого "А" тянутся к нему слюнявыми ртами.
На улице Чехова, там, где она пересекалась с Юбилейной, в неярком свете фонарей под штабелем досок лежал, свернувшись калачиком, Бимка.
– Эй, Бимка, – позвал мальчишка.
Тот не откликнулся. Лёнька подошел ближе и понял, что ошибся. Собака заворочалась, насторожила уши.
– Мухтар, а где Бимка? – печально спросил Лёня. Мухтар с Бимом частенько спали вместе. Вот под этим штабелем и спали. Пес поднял морду к темному, низкому небу, где в разрывах облаков пряталась бледная луна, и тоскливо завыл. Наверное, у вязов спит, успокоил себя Лёнька. Но и скамейка у вязов пустовала.
– Би-им! – еще долго разносилось над притихшим селом. – Где ты, Бим?! Вернись, пожалуйста!
И снова выл Мухтар, и ему вторили другие собаки, и кто-то беззвучно плакал, скорчившись у сбитого из горбыля заборчика.
На следующий день Аленка уехала; и нисколько не обиделась на Лёньку, который уверял ее, что обязательно зайдет попрощаться, и не зашел. На самом деле она даже не вспомнила про него, потому что всеми своими мыслями уже давно была в городе.
А ее стеснительный двоюродный брат всё ходил и ходил возле дома бывшего… да, теперь уже бывшего друга, и никак не мог собраться с духом. Не мог заставить себя подойти к двери, постучать и набить морду зарёванному Лёньке. Так, как он его учил – прямым в челюсть.
– --
Журнал "Если" N 12, 2006