Чтение онлайн

Мама долго билась головой о потолок полиметрической композиции знаменитой «лесенки» поэта, пытаясь помочь шестилетнему Давидику разобраться в единой синтаксической интонации, которая задавалась графической подачей стиха в революционных экзорцизмах Маяковского так неожиданно свежо, что в итоге мы хоть и победили вдвоем Владим Владимыча, но седых волос избежать не удалось никому…

На рождественском утреннике у воспиталок вылезли на лоб глаза, когда я, встав в позу богомола, шагнул из своего горла к их ушам чугунной поступью скорби и наполнил праздничный воздух помещения обрывками, кусками и строками революционного апофеоза:

«Какая разница между Маяковским и извозчиком? Один управляет лошадью, а другой – рифмой», – подметила как-то Лиля Брик [57] , умолчав при этом, что поэтом управляет она, и, как рассказывал мне однажды Константин Аркадьевич, а ему Лев Кассиль (знавший Лилю лично), делала она это не щадя чувств ранимой души Владимира, которая, испив чашу страданий до дна, изливалась на равнодушную бумагу симфонией удивительных строк.

Уже перед школой мама перевела меня в круглосуточный садик, где детей можно было оставлять с ночевкой и на выходные. Как я уже говорил, мама работала в Госстрахе и страховала жизнь, которую страхуй не страхуй, а все равно попадешь в рай.

Работа страхового агента предполагает встречи с людьми в домашней обстановке. Но так как граждане в СССР, избегая статьи за тунеядство, работали поголовно, порассуждать о том, как это здорово – лежать в больнице, зная, что и перелом твоих конечностей, и твоя свернутая шея, а особенно смерть принесут ощутимую пользу семейному бюджету и порадуют детишек новыми игрушками, Вот обо всем этом и многом другом пациентам можно было поведать только вечером или в выходной день.

«Муж жене по шее дал, чтоб Госстрах лаве прислал!» – придумал я для Госстраха слоган, который по невыясненным пока обстоятельствам так и не пошел в производство рекламных дел.

Вот мама и устроила меня в такой садик, где я повстречал свою первую настоящую, большую любовь – девочку с длинными, вьющимися каштановыми волосами, спадающими на плечи, подобно снежной лавине на головы альпинистов. Эта кутерьма волнистых нитей и гитарных струн обрамляла личико с восточным разрезом больших синих глаз и волшебным именем – Ия, что в переводе с древнегреческого языка означает фиалка. Фиалка была неотразима!

Я влюбился в нее по уши, как только переступил порог группы. А когда вечером вернулся домой, стал интересоваться у мамы, со скольки лет принимают заявления в ЗАГС. Мама сказала, что дело это очень серьезное и требует взаимного согласия не только сочетающихся браком, но и их родителей, бабушек, дедушек, братьев, сестер, а также дядей, теть и племянников, – чем ввела меня в ступор, так как на слове «племянник» (которое еще не было мне знакомо) я забыл начало родословной. Сватовство было отложено на неопределенный срок и со временем забыто. Но когда (тогда) я в первый раз пришел в садик, все произошло в считаные минуты.

Дети сидели на маленьких деревянных стульчиках, образуя вокруг воспитательницы неровный круг, и наблюдали за тем, как она причесывает их извилины очередной сказкой Андерсена. Давид осмотрелся: четыре очкарика. Один ковыряется в носу – сто пудов, сейчас сунет лакомство в рот, успел подумать я, прежде чем пророчество совершилось.

Да-да, я стал пророчить в шесть лет! Кто раньше?

Другой очкарик, разинув рот, даже не пытался слизнуть соплю, свисающую с верхней губы и стелющуюся по полу искрящимся бирюзовым ручейком в направлении кухонной двери.

Двуглазые пацаны выглядели не лучше своих четырехглазых одногруппников. Я даже не стал их разглядывать. Мое внимание привлекли косички русого, черного, блонди и одна – рыжего цвета. Эти рыжие волосы были, конечно, не такими толстыми и густыми, как у Ленки с нашего двора, чей папа и зимой, и летом в одних трусах выходил по утрам на балкон и начинал делать зарядку: «Вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре» [58] . А потом перемахивал через ограждение балкона и подтягивался, сдувая с носа снежинки (если на улице была зима) и слизывая с носа капли (если шел дождь), прежде чем совершить то, чего я ожидал от него каждое утро.

Дело в том, что от подиума балкона, находящегося на третьем этаже, до того места, куда Ленкин папа должен был шлепнуться (когда-нибудь, по моим представлениям), простиралась пустота. Пустота пустотная, пустынная и пустотелая. Такая, как в голове студентов во время изучения аксиомы пустого множества [59] . Интрига заключалась в том, что под тренажером балкона зияла пасть западной арки нашего дома – нашего дома из-под балкона. Поэтому упасть он мог не в пасть, а кому-нибудь на голову или в сумку.

Увы, конфабуляция здесь неуместна. Ленкин папа оказался крепким орешком.

Теперь о воспитательнице, читавшей сказку.

Это была пожилая дама (лет тридцати), раздобревшая в мягком кресле на пряничных обедах и длинных небылицах, выворачивающих наизнанку не только действительность, но и детский формирующийся мозг. Ее русые волосы, собранные на затылке в кулю, не меняли общий вид в лучшую сторону. Крепдешиновое коричневое платье только подчеркивало лишние килограммы тела, наросшие в том самом месте, где и по женской, и мужской соматической конституции находятся «попины уши» – если диалог происходит в присутствии детей, и «жопины» – если беседуют без них.

Все понятно, сделал вывод Давид, осмотрев новое место жительства. Даже не придется отстаивать лидерство. Оно лежит прямо под ковриком у дверей. Но в тот самый момент, когда воспитательница, прервав монолог, подняла на меня глаза, привлекая общее внимание зрителей, повернулась она… Оо-нааа…

Вас когда-нибудь било током в руку?.. А в голову? Меня тоже Господь миловал до шести лет. Но это… Это – онааа…

Это было похоже на вспышку, добытую с помощью отвертки нашим соседом по квартире дядей Сашей.