Чтение онлайн

Обзаведясь новым разведчиком, Лежон проводил рекогносцировку далеко за пределами деревень — ему мерещились шпионы чуть ли не в каждой рощице.

— Должно быть, это те самые уланы, что ускакали из-под огня.

— Либо другие, и они где-то поблизости. Тут легко спрятаться.

Обоих насторожил шелест листвы. Лежон взвел курок пистолета.

— Не бойтесь, господин полковник, — сказал Паради. — Это кошка полезла на бук. Она напугана больше нас.

— Тебе страшно?

— Еще нет.

— Тем не менее, глядя на тебя, не скажешь, что ты спокоен.

— Не могу видеть, как под копытами лошадей гибнет урожай.

Для своего протеже в мундире вольтижера Лежон позаимствовал у артиллеристов смирную лошадь. Он посмотрел на солдата и сказал:

— Завтра на этой зеленой равнине люди будут рвать друг друга на части пушечными ядрами. Будет много красного, но не цветов. Когда закончится война...

— Начнется другая, господин полковник. С нашим императором война никогда не закончится.

— Ты прав.

Они повернули лошадей и неторопливо, но не теряя бдительности, поехали к Эсслингу, хотя Лежон охотно задержался бы, чтобы сделать наброски безлюдного и умиротворенного пейзажа. Альбом для эскизов он всегда возил с собой.

В деревню продолжали прибывать войска. На площади перед церковью Лежон увидел Сент-Круа и офицеров Массены. Значит, где-то неподалеку находился и сам маршал. Как оказалось, он осматривал хлебный амбар, расположенный в конце аллеи, с обеих сторон окаймленной дубами. Амбар представлял собой трехэтажное здание из кирпича и тесаного камня; от соседней фермы его отделял обнесенный стеной фруктовый сад. На крыше имелись слуховые окна, а в торцах — забранные решетками круглые отверстия, за которыми могли прятаться стрелки.

— Я насчитал сорок восемь окон, — сказал Массена Лежону. — Толщина стен больше метра, двери и ставни обшиты листовым железом — крепкий орешек. В случае необходимости здесь можно будет укрыться и держать оборону. Держите, Лежон, я приказал все точно измерить. Передайте уточненные данные генерал-майору...

Массена сунул лист бумаги в руку Лежона, и тот пробежал по нему глазами: длина здания тридцать шесть метров при ширине десять метров, окна первого этажа находятся на высоте один метр шестьдесят пять сантиметров...

— Вы остаетесь в Эсслинге, господин герцог?

— Пока не знаю, — ответил Массена, — но на этом берегу я буду точно. Вы осмотрели местность?

— До той буковой рощицы. Вон там, видите?

— И что? Что-нибудь нашли?

— Только следы и ни одного человека.

— Ласалль доложил то же самое. Д’Эспань тоже. Его кирасиры прикончили одного типа, но почему тот идиот остался? Я чую австрийца за версту, нюх у меня еще тот!

Массена приблизился к Лежону вплотную и прошептал ему на ухо:

— Вы разузнали то, о чем я вас просил?

— О чем, господин герцог?

— Дуралей! О генуэзских миллионах, черт возьми!

— Дарю утверждает, что это миф, и никаких миллионов не существует.

— Дарю! Конечно! Этот мошенник тянет себе все, что блестит! Как сорока! Не надо было спрашивать у Дарю! Вы свободны.

Ворча что-то себе под нос, Массена скрылся в дверях хлебного амбара-крепости.

В это время граф Дарю свирепствовал на главном дворе Шенбрунна. Обойдя только что прибывший обоз с фуражом, он взобрался на ось передней повозки, наугад развязал один из мешков и в ярости заорал:

— Ячмень!

— Овса больше нет, ваша светлость господин граф, — оробело ответил один из его помощников.

— Ячмень! Это невозможно! Кавалерии нужен овес!

— Новый урожай еще не поспел, удалось найти только ячмень...

— Где шляется господин Бейль? Это дело было поручено ему, черт побери!

— Я заменяю его, господин граф.

— А где этот бездельник?

— Вероятно, в постели, господин граф.

— С кем же, если не секрет?

— Со своей обычной лихорадкой, господин граф. Относительно него у меня для вас есть письмо...

Дарю вырвал из рук помощника бумагу — это был оформленный по всей форме отпуск по болезни, подписанный доктором Карино и заверенный главным военным врачом Гвардии. Возразить было нечего. Дарю заскрежетал зубами, запустил руку в мешок и швырнул горсть ячменя в лицо помощника:

— Отлично! Наши лошади будут жрать ячмень! Проваливайте!

Граф раздраженно махнул рукой, и обоз тронулся в сторону острова Лобау.

У Анри опять начались ужасные приступы мигрени, которую он лечил белладонной, но, скорее всего, он страдал сифилисом, просто в приличном обществе подобные деликатные болезни — не очень опасные, но неприятные — было принято именовать именно таким образом: мужчины понимающе улыбались, но в общении с женщинами возникали затруднения. Он уже свыкся с этой временной трудностью, и она не мешала ему вести сражения на личном фронте. Вот и сейчас, несмотря на сильную слабость и неприятную потливость, Анри не соблюдал постельный режим: он торчал в Пратере, в полуразрушенном охотничьем павильоне, расположенном неподалеку от странных сооружений в псевдоготическом стиле. Несколькими месяцами раньше, еще в Париже, он увлекся одной сговорчивой актриской, называвшейся Валентиной. В повседневной жизни ее звали просто Луиза. По примеру многих своих товарок, она последовала за войсками и добралась до Вены. Анри назначил это свидание, чтобы порвать с ней раз и навсегда, ибо отныне все его помыслы были обращены только к Анне Краусс, а лихорадка распаляла его новую любовь до белого каления. Как избавиться от Валентины? Она становилась серьезной помехой, а Анри жаждал полной свободы. Как объявить о разрыве? Сразу же, не миндальничая? Но это было не в его стиле. С притворной усталостью? Холодно? Анри улыбнулся сам себе. Как он раньше ревновал Валентину! Он до сих пор не мог поверить, что осмелился вызвать на дуэль ее любовника, упрямого капитана-артиллериста. От смерти его спасла тогда мигрень, в лучшем случае, не дала превратиться в посмешище. Валентина опаздывала. Уж не забыла ли она о свидании? Этой зимой он видел ее в Париже, в театре Фейдо. Она пела в новой непритязательной комической опере «Постоялый двор в Баньере» господ Жалабера и Кателя:

Валентина примчалась на коляске, одетая, как в своей песенке, то есть так же легко, только шелковое платье с богато вышитым корсетом было цвета гортензии, на ногах поблескивали атласные ботиночки, два длинных пера украшали черную бархатную шляпку. Черные локоны на висках были завиты спиралью. Бледная, как того требовала мода, но пухленькая, она морщила носик, соблазнительно покачивала бедрами и безостановочно хохотала, демонстрируя безупречные белоснежные зубки.

— Amore mio! — прощебетала она на итальянском, приправленном акцентом парижских пригородов.

— Валентина...

— Наконец! Вот-вот откроется театр у Коринфских ворот и Венская опера тоже!

— Валентина...

— Я буду там играть, Анри! Невероятно! Я выйду на сцену здесь, в театральной столице! Ты это понимаешь, цыпленочек?

Да, цыпленочек все понимал, но ему никак не удавалось вставить ни слова, кроме того, ему не хватало мужества умерить восторженность прелестной комедиантки.