Чтение онлайн

— А почему, Том?

— Что почему?

— Почему те все время предлагают?

— Потому что они ничего не теряют. Вся чернь во всем мире, и наша тоже, на их стороне. Миллиарды бездельников, хамов, нищих — безродное быдло только и ждет, чтобы не стало оружия. Они все захватят, все разграбят и устроят в твоем Кокервиле какой-нибудь вертеп. — Боулз снова вскочил. Нижняя челюсть его затряслась, как от сдержанного вопля. Глаза остекленели. — Если бы ты знал, Сэм, как я их ненавижу! Всех! Все это отродье рабов, которое плодится, плодится, плодится!

— Ты меня напугал, Том, — сказал Кокер, со страхом глядя на своего советника. — Что же будет? Сядь, пожалуйста.

— Плохо будет. Все боятся войны. Наши трусливые либералы готовы на все.

— А на что они рассчитывают?

— На то же, за что хватались всегда. Надеются договориться с противниками, успокоить подачками наше стадо, любыми средствами отсрочить крах бизнеса, развал всей экономики.

— И ты думаешь, что соглашение состоится?

— Я же твержу! Все готово, остановка за пустяком. Одно удачное для них голосование, и машина придет в движение. Созданы комиссии по контролю, согласованы сроки, этапы… Болтовня еще затянется, но результат ее легко предвидеть.

Кокер окончательно потерял нить разговора. В голове у него образовалась та приятная пустота, которая часто спасала его от умственных перегрузок.

— Слушай внимательно, Сэм. Я пришел не для того, чтобы пугать тебя. Я обсуждал положение с людьми, которые думают так же, как мы, и находятся там, где нужно. Мы пришли к единому мнению. У нас остался последний козырь. И пришла пора бросить его на стол.

— Туз? — с интересом спросил Кокер.

— Джокер! Наши люди в комиссиях постараются, чтобы у нас хватило времени на подготовку.

— На подготовку чего, Том?

—На прополку, Сэм. Вся земля заросла чертополохом. Нужно очистить ее от лишних ртов и голов,

— Вот это правильно, Том! Прополоть! Очень правильно! Много лишних ртов, слишком много. Начинай! На это никаких денег не жалко. А как ты это устроишь?

— Нужна настоящая, большая, хорошая война. И еще нужно, чтобы война развязалась сама по себе.

— А как это… сама по себе?

— Детали не важны, Сэм. Тебе будет скучно. Скажу только, что дело это непростое и тоже потребует времени. Но выигрыш — за нами.

Теперь уже Кокер бегал по кабинету, шлепал крепкой рукой по спине генерала, широко улыбался, сверкая чудесными зубами, и повторял:

— Это великолепно, Том! Война! Только война! Покупай всех, кого нужно. И не тяни.

— Все равно раньше чем через два года война не начнется. Точнее — через один год десять месяцев и шестнадцать дней.

Кокер приоткрыл рот, помогая себе сосредоточиться и понять смысл этой календарной арифметики, и рассердился еще больше:

— Никогда не говори со мной загадками, Том! Я запретил это раз и навсегда. Почему год? Почему десять месяцев и сколько-то дней? Это нужно сделать сейчас же! Слышишь? Немедленно! У меня нет времени ждать.

Боулз был доволен, что босс так воспламенился. Ему нравились быстрые, молодые движения Кокера, и он ничуть не жалел, что мозговые извилины престарелого миллиардера не способны справиться с простейшими упражнениями для ума. Оно и к лучшему. Как было бы тяжело и хлопотно, если бы Кокер каждую мысль взвешивал, обсасывал и мучил бы дурацкими вопросами.

— Поверь мне на слово, Сэм. Никакие деньги не помогут ускорить то, что мы с тобой задумали. Нужно втянуть многих людей. Проект грандиозен и требует тщательной подготовки. Ведь на этот раз мы собираемся окончательно решить все проблемы, над которыми бьемся вот уже сто лет, если не больше Мы затратили гору золота, а чего добились? Новых поражений. За два года, которые нам нужны, мало что изменится. Зато мы обеспечим себе выигрыш — полный и решающий.

— А почему ты назвал не два года, а год и какие- то месяцы?

— Очень просто, Сэм. Через год десять месяцев и шестнадцать дней тебе исполнится сто двадцать лет.

Кокер изумленно уставился на генерала:

— Ты сам вычислил, без машины?

— Можешь проверить.

Кокер повернулся к ближайшему посту ДМ и спросил: «Сколько осталось до моего стодвадцатилетия?» Ответ прозвучал без промедления: «Один год десять месяцев шестнадцать дней четыре часа».

— Ты прав. Это очень интересно… А какая связь между моим днем рождения и войной?

— Примешь ее как подарок к своему юбилею, — улыбнулся Боулз. — Давай, Сэм, условимся о названии операции. Для разговоров между собой.

— «Содом и Гоморра»! — выкрикнул Кокер, с детства помнивший библейскую географию.

— Неплохо, но слишком прозрачно и длинновато… Мы придумали другое: «Прополка».

— Пусть «Прополка», — не стал спорить Кокер. — Не возражаю.

Как и рассчитывал Боулз, Кокер уже забыл о связи своего юбилея со сроками операции и вопроса не повторил. Разъяснять ему сейчас подробности «Прополки» было бы трудно и преждевременно.

***

— Расшифровать первые слова, — рассказывала Минерва, — мне помогли голограммы других людей, тех, кто выступал по открытым каналам и давал нам возможность синхронно записывать их речи и изменения, происходившие в мозгу. Вот запись обсуждения в парламенте законопроекта о разоружении. Рядом стоят голограммы Пурзена и Кримена. Мы слышим их слова. Многие звучат одинаково, но попробуйте найти их графические отпечатки на голограммах и уловить сходство.

Как ни всматривались ученые, ничего похожего на рисунки отдельных слов найти не могли. На голограмме Пурзена мелькали искры импульсов. Откуда-то из глубины просвечивали контуры простейшего, видимо заимствованного, орнамента. По мере того как Пурзен, чеканя слово за словом, произносил свою речь, там же, в глубине, можно было заметить отдельные — то совсем слабые, то более яркие — вспышки. Никакой последовательности и связи со звучавшими словами ухватить не удавалось. Старыми знакомыми выглядели только яркие всплески эмоций.

— Где же рисунки слов, о которых ты говорила?

— Я пришла к выводу, что их вообще нет, — уверенно ответила Минерва. — Рисунки образуют не отдельные слова, а выражаемые ими мысли. Мы видим более или менее сложные линейные композиции, только когда сложилось умозаключение. От каждого слова в нее входит лишь та частица его значения, которая показалась говорящему наиболее подходящей. Но вы уже знаете, что смысл слова — величина не постоянная, зависящая от многих преходящих условий. Определить, какая частица использована, очень трудно. Часто ее просто придумывают, не разобравшись в подлинном содержании слова то ли по невежеству, то ли по злому умыслу. Наглядное тому доказательство — голограмма Пурзена. Он часто произносит слова: «свобода», «демократия», «цивилизация». Но никаких следов на уровне его Инта они не оставляют. Эти слова для Пурзена ничего не значат. Он использует их как готовые звуковые штампы с одной целью: воздействовать на своих слушателей — вызвать у них нужные эмоции. Но некоторые слова непосредственно связаны с орнаментом, отражающим его мысли. Вспышки, возникающие на его линиях, — это и есть следы слов, а точнее — следы тех значений, которые вкладывает в слова Пурзен.