Чтение онлайн

Барт говорит, в Английском городке и кражи не стоит то, что не продавалось бы тут.

Колли шепчет, спорим, у них тут есть и тайная торговля мышами и крысами.

Брести за Бартом с улицы на улицу, пока он наводит справки насчет своих друзей, каких, по его словам, знавал тут год или два назад. Двери и ворота захлопываются у него перед носом, и никого из его знакомых тут больше нет. Джим Сло, говорит он. И Мик Молоток. Где ж они, нахер? Всегда здесь были.

Небо и улицы, и лица, какие им попадаются, стали одного и того же смытого цвета. Она идет за Бартом, слушая город, продевая звук в штопальную иглу уха, крик, болтовню, грохот и зазывные вопли, а где-то ближе к докам гремит некое далекое металлическое сердце. Вялый перестук едущей мимо телеги. Сиплый мужчина пытается собрать побольше голоса, уговаривая двух моряков у своего прилавка. Стайка детишек на ножках-щепочках выпрашивает что-то у какого-то чиновника. Безмолвие попрошаек. Ходят слухи о горячке на некоторых улицах у реки. Ходят слухи и о ватаге зловредных детей, грабящих людей в глухих проулках Ирландского городка, и на миг она видит их лица, голодающие мальчишки, вынужденные стать жестокими мужчинами.

Последние несколько пенсов они тратят на заветренные булки. Им говорят, где получить суп, выдаваемый неким религиозным обществом или комиссией помощи, никто не знает, да и разницы никому никакой. Они встают в очередь и бездельничают несколько часов, прислушиваясь к болтовне, словно тебя пытаются прикончить ожиданьем, ты замечал, как выдают, что ни день, на каплю меньше, ужин в брюхо не попал, весь ушел мимо. И тут дверь кухни закрывается, и вместе с другими они отвертываются и ворчат.

Колли говорит, тот малый вон там.

Она хорошенько присматривается к тому, о ком говорит Колли, должно быть, Бартова возраста, но двигается со степенностью старшего. Похож на палку, одетую ветром, и ночи не переживет.

Когда возвращаются к своему ночлегу, Глухой Том выставляет четыре пальца, напоминая, за сколько дней они задолжали.

Она смотрит, как город захватывает зима. Она в этом году ранняя. Как прибирает к рукам свет, как шлет разгуливать по улицам отчаяние. Или укладывается рядом с вытянутыми фигурами, какие есть в каждом проулке, дворе и на каждой лестнице. Что ни день, город словно все глубже в нищенствовании, все глубже в потоках тех, кто приходит сюда из глухомани и скапливается на причале, ждет отправки. Они отплывают на кораблях, которые, по словам Барта, вывозят из Ирландии всю еду, и если это правда, думает она, интересно, как такое допускается.

Прикидывает, как город способен держать в себе стольких, а вдобавок как способен он держать в себе столько влаги. Дождь свисает с карнизов и заливает лужами каждый угол, проникает в обувь, прогрызает накидку, въедается в мозг, пока больше не можешь думать ни о чем. Они стоят под навесом какой-то лавки, пока на них не принимаются орать, и она видит, что у будь здоров скольких лавок опущены ставни, а Барт говорит, многих обычных лавочников из торговли уже выдавили.

И все же Новый городок – другое дело. Никогда не видела она людей, непрерывно столь довольных собою. Мужчины-кочеты в изысканных нарядах перед величественными каменными зданиями беседуют о серьезных материях. Разгуливают под парасольками женщины, облаченные в экзотические шляпы, ленты и оттенки. Эк дождь при всех его жадных пальцах не в силах прикоснуться к ним, пусть грязные улицы и марают им сапожки.

Она стоит с Бартом возле кофейни, тянется взглядом в надписанную витрину, ничего подобного сроду не нюхивала. Люди внутри читают газеты, прихлебывают и болтают. Скулдыжники, говорит Барт. Хуже нет, когда мужчины ведут себя как бабы. Она не понимает, что он имеет в виду, но и не переспрашивает, должно быть, чудное слово, какое он вычитал в газете. Наблюдает подобных мужчин в кофейне и наблюдает подобных мужчин на улице и думает, что эти люди родились чистыми, родились в более высоком положении, тогда как мы, все остальные на земле, родились в положении низком, и все сводится к тому, кто ты такой и откуда происходишь, и какая удача тебе досталась, и ничего с этим не поделать, лишь отнять у них, потому как не стать рыбе птицей, однако носить птичьи перья рыбе не мешает ничто.

Они ежедневно возвращаются к кухне, иногда не попадаешь внутрь, а иногда попадаешь. Она смотрит, как плескучий половник выгружает жидкий суп, одновременно чувствует и радость, и ненависть. Горбушка хлеба. Комната полнится мерзкими запахами и сербаньем, человек, собирающий плошки, порыкивает. Лучше быть снаружи, думает она, где можно бродить по пристаням, смотреть на задние дворы высоких домов, на задние дворы лавок и магазинов. Они ходят по улицам и устремляют повсюду взгляды свои, однако слишком уж многими глазами смотрит им навстречу город, долга каждая улица, что сглатывает твои силы и ничего не дает взамен. Все заперто на засовы, и никогда не видала она столько сторожей и полиции, и сам же за них и думаешь, ходишь виноватым за собственные мысли о том, что хочешь у них украсть. Барт шепчет, надо осторожней, сегодня их уже дважды приметили и пошли за ними юнцы из банды Райена, говорит, их узнаешь по тому, как они повязывают шейные платки, забирают только лошадей и деньги, но, может, уже все поменялось. Те двое пытались нас раскусить. И она теперь видит их повсюду, любой шейный платок – знак, а может, и нет, поди разбери, кто есть что в этой сумятице города.

Сегодня Глухой Том явился с неким темнеющим человеком, тот встал, глаза горностаевы, и сказал, вы этому мальчонке должны за семь дней. Предупреждение сделал им. А сейчас два часа. Она стоит под аркой с Бартом, смотрит в не-небо и как оно опустилось навстречу этой не-реке и замесило из нее море. Словно Шеннон всю ночь набрякал до чего-то безглазого и спокойно злонамеренного, а теперь оно залегло и выжидает. Но чего ждет? думает она. Всего того, о чем ты думать не желаешь. Этот ветер забирается в каждый рот.

Колли говорит, тебе небось интересно, почему Бог не сотворил нас кем-нибудь другим, при Его-то возможностях, – разве ж не было б куда лучше оказаться львом, лизать себе горячие яйца где-нибудь в Африке, или же слоном в Индии, – даже орлом, что машет крыльями над Уиклоу, было б куда лучше, кому охота быть ирландцем, рожденным в сырость, – а еще, между прочим, не первый день не вижу я ни единой крысы, и ты понимаешь, что это значит.

Фу.

Грейс.

Чего?

Знаешь что?

Что?

Так жить нельзя.

Иди нахер тогда.

Барт говорит, что-что?

Она оборачивается и вперяется в Барта, тот вдавливает нож в пятку негодной своей руки. Плоть усеяна красными отметинами. Ее ярость срывается в крик, и она чувствует себя другим человеком, слушающим ее. Вышла вся наша удача. Надо было поживиться богатствами этого города, а мы вместо этого без гроша и делается только хуже. Зачем мы вообще сюда пришли? Это все из-за тебя. Ты же это предложил. В глухомани было б лучше.

Барт сдает назад к стене, словно у слов есть кулаки, и глаза у него делаются странные, взгляд сплавляется с холодом и дождем, и с тем, что пробуждается в любой душе, изголодавшейся по холе, и с тем, что пробуждается во всех душах в таком вот городе, и она видит, что таится в тех глазах, и знает, что это страх.

Он говорит, может, пора заложить мою накидку.

Она ревет, заложи накидку, и холод прикончит тебя за неделю.

Колли говорит, хер клубнерукий.

Ей снится внезапный проулок, стены высоки и темны, и ватага детворы, что налетает на них, вовсе не детвора, а волки, рвущиеся пожрать им сердца. И лишь когда кажется, что у глухого мальчишки того и гляди уже не хватит пальцев на руках, Барт находит им новое жилье. Она оглядывает дом-развалюху, следует за Бартом через подпол в комнату, темную почти начерно. Влага из разбитого окна летит сквозь тьму на тела спящие или тела в смертных муках, а может, они мертвы, думает она, и на самом-то деле какая разница, нам во всяком случае не придется платить.