Блаженство
Шрифт:
Только скрип задней двери, оповестивший о появлении отца Маргарет, удержал его от безумства, ибо он был готов сграбастать Маргарет в объятия и целовать, ни о чем больше не думая.
Все повернулись, и Дональд снова почувствовал себя под прицелом васильково-голубых глаз. В этот момент он нимало не удивился бы, возьми мистер Баркли его за плечо и выведи в холл для сурового допроса о подлинных намерениях. Вместо этого мужчина протянул руку, застывшую на холоде, жесткую, загрубевшую от работы ладонь, и с явным дружелюбием, как и его жена, приветствовал гостя.
Теперь все собрались вокруг стола, отдавая должное такому душистому и круто заваренному чаю, какого Дональд не пил с детских лет. Тут же лежали ломти ветчины домашнего копчения, холодные цыплята и говядина, свежий хрустящий зимний салат, хлеб, который он самолично намазывал маслом, и груда таких аппетитных блинчиков, которых он в жизни не едал.
Он опасался, выдержит ли пояс брюк, но все было так вкусно, что отказаться было просто невозможно. Наконец мистер Кимберли смирился и сел за стол, не сводя глаз с Маргарет, которая со снисходительной улыбкой поглядывала на него.
Все остальные были увлечены едой, близнецы безостановочно тараторили, а Ник рассказывал, как им не повезло днем из-за этой балованной собаки. Дональд опустил взгляд на голову Фанни, которую она с надеждой держала у него на коленях, и почесал ее за ухом.
— Так ты, значит, плохая девочка? — тихо спросил он.
— Не столько плохая, сколько глупая, — возмущенно бросил Ник. — Ты годишься только на корм для кошек, Фанни. Баба ты бесполезная.
Фанни обиженно заскулила, и Маргарет выступила на ее защиту.
— Типичный мужской шовинизм, — спокойно сказала она. — Понять не могу, почему тебя тянет бродить по окрестностям и стрелять в безобидные создания. Передайте мне хлеб, Дональд.
Между братом и сестрой завязалась добродушная перепалка, а ему было приятно сидеть и слушать эту милую безобидную болтовню. Единственный ребенок в семье, он был лишен сомнительного удовольствия от ссор со своими братьями или сестрами и теперь поймал себя на том, что невольно улыбается, слушая их дурашливую перебранку.
Он удивился, когда Фанни отодвинулась от него, и вдруг, продолжая изображать ленивую расслабленность, эта хитрая бестия в прыжке цапнула большой кусок ветчины, лежавший на тарелке у края стола.
— Фанни! — хором завопили все, а пес, нырнув под стул в углу кухни, стал торопливо заглатывать ветчину и выполз затем оттуда с такой счастливой мордой, что Дональд больше не мог сдерживаться. Поставив локти на стол, он зажал руками рот, чтобы усмирить неуместный для взрослого воспитанного человека смех, но ничего не получилось.
— И вовсе не смешно! — запротестовала Маргарет, глядя на сеттера. — Плохая собака!
Виляя всем телом, Фанни подобралась к Дональду и, не обращая внимания на возмущенные возгласы всей семьи, рухнула на спину. Дональд сдался. Откинув голову, он неудержимо расхохотался и не мог успокоиться, пока у него не заломило за ушами. А тем временем семья Баркли тщетно урезонивала Фанни, которая и не думала каяться. Выпрямившись и все еще посмеиваясь, он увидел, что его дети потрясенно смотрят на него. Смех сразу же пресекся.
— В чем дело? — обеспокоенно спросил он.
— Ты смеялся! — выдавил Тони.
— Ты же никогда не смеешься, — добавил Кевин.
За столом наступило изумленное молчание, а у Дональда перехватило дыхание, словно он получил удар под ложечку. Неужели он в самом деле так редко смеется, что ребята поразились, увидев, что он это умеет делать?
— Но, тем не менее, папа может, как любой из нас, позволить себе иногда посмеяться, — нарушив молчание, мягко сказала Маргарет, и повернувшиеся к ней ребята перевели дыхание.
О Господи, подумал он, неужели я представляю собой такое жалкое зрелище? Дональд попытался припомнить, когда в последний раз веселился и смеялся с ними, и понял, что не в состоянии это сделать. Он растерялся, и ему осталось только благодарить Маргарет, которая отвлекла ребят, чтобы дать ему возможность собраться.
Присмотревшись к мальчикам, мистер Кимберли заметил, что их щеки цветут здоровым румянцем, а глаза сияют. Спасибо Маргарет за то, что она вытащила их сюда. Видно, как им тут нравится. Он внезапно поймал себя на мысли, что, доведись ему выбирать для сыновей среду обитания, ничего лучшего, чем эта, он бы не пожелал.
И снова на него навалилась печаль — сожаление о том, что дети живут как бы сами по себе, без его постоянного участия, и грусть, что в их жизни нет больше Кэтрин, и отчаяние, что, наверно, он так и не сможет воспитать в сыновьях настоящее представление о семье и доме. Подняв глаза, он увидел, что Маргарет смотрит на него внимательным и сочувственным взглядом, и выдавил улыбку.
Взгляд ее смягчился, и в нем мелькнуло какое-то послание — о чем? Может быть, обещание? Но обещание чего? Что потом все сложится хорошо? Но в нем уже проснулся какой-то чудовищный эгоизм. Будущее представлялось весьма туманным, и сейчас он не хотел об этом больше думать. Куда более желанным и спасительным казался возможный миг блаженства, всего лишь миг, без долгих рассуждений, отчаянное погружение в бездну давно забытой, потерянной радости единения с близким и желанным существом. Он отвел глаза, чтобы Маргарет не догадалась о его мыслях. Проклятье, с какой силой он вдруг захотел ее, пусть даже дал ее матери обещание…
До чего трудно. Но он уже много лет приучал себя к дисциплине мыслей и поступков. И теперь должен пустить в ход это умение.
Наконец все покончили с едой и перебрались в гостиную, большую комнату с огромным камином и обширным мягким диваном. На окнах висели портьеры, полыхающие яркими соцветиями, они приятно сочетались с подушками, разбросанными по всей комнате. Пол был устлан персидскими коврами, и, устроившись на одном из них перед камином, Фанни тут же заснула. Дональд с трудом преодолел искушение присоединиться к ней. Стоило ему чуть расслабиться, как у него тут же тяжелели веки.