Блок
Шрифт:
Порой он надеется найти спасение от этой «двуликости» в любви.
«Раскроется круг и будет мгновенье, — пишет он Л. Д. Менделеевой 25 декабря 1902 г.,-когда Ты, просиявшая, сомкнешь его уже за мной, и мы останемся в нем вместе, и он уже не разомкнется для того, чтобы выпустить меня, или впустить третьего, черного, бегущего по следам, старающегося сбить с дороги, кричащего всеми голосами двойника-подражателя». [10]
Но и в любви часто таится для Блока нечто неведомое, грозное («Изменишь облик Ты!»): Не знаешь Ты, какие цели Таишь в глубинах Роз Твоих… В Гебе таятся в ожиданьи Великий свет и злая тьма10
ЦГАЛИ.
Любимый поэт блоковской юности Фет писал в своем знаменитом стихотворении «Шепот, робкое дыханье» про «ряд волшебных изменений милого лица», порождаемых игрой лунного света
Метаморфозы лика Прекрасной Дамы иные в них повинны а перемены, происходящие в душе самого поэта, и — «жизнь шумящая».
Вместо носительницы гармонии, вечной мудрости, какой ее хотели видеть друзья молодого Блока, поклонники поэта и философа Владимира Соловьева, вроде Андрея Белого, героиня стихов все чаще становится символом самой жизни со всем ее богатством и драматическими противоречиями Рядом с образом Лучезарной Подруги возникает смутное, несчастное лицо женщины самоубийцы («Встала в сияньи»)
На страницы «Стихов о Прекрасной Даме» попадает и стихотворение «Фабрика».
В соседнем доме окна жолты По вечерам — по вечерам Скрипят задумчивые болты, Подходят люди к воротам И глухо заперты ворота, А на стене — а на стене Недвижный кто-то, черный кто то Людей считает в тишине Я слышу все с моей вершины Он медным голосом зовет Согнуть измученные спины Внизу собравшийся народ Они войдут и разбредутся, Навалят на спины кули И в жолтых окнах засмеются, Что этих нищих провелиНедаром в первом издании «Стихов о Прекрасной Даме» заключительный раздел книги назывался «Ущерб».
Прежний образ Прекрасной Дамы меркнет «Потемнели, поблекли залы» воздвигнутого для нее в стихах дворца, — все начинает напоминать гаснущее марево или театральную декорацию, готовую вот-вот взвиться вверх, исчезнуть Меняется освещение, кончается сказка, наступают «неверные дневные тени»
По городу бегал черный человек Гасил и он фонарики, карабкаясь на лестницу Медленный, белый подходил рассвет, Вместе с человеком взбирался на лестницу. Там где были тихие, мягкие тени Желтые полоски вечерних фонарей, Утренние сумерки легли на ступени, Забрались в занавески, в щели дверейВидя этот «бледный город», черный человечек плачет, но продолжает гасить огни Иногда его плач переходит в насмешку Ожидание Прекрасной Дамы «в мерцанье красных лампад», вера в то, что она откроется, просияв сквозь каменные «ризы» церковных стен, все чаще разрешается трагической иронией, горьким смехом над обманутой надеждой.
В черновых набросках поэта появляются строки:
Так жили поэты — и прокляли день, Когда размечтались о чуде. А рядом был шорох больших деревень И жили спокойные люди.«Я пробовал искать в душах людей, живущих на другом берегу, — пишет Блок Андрею Белому 29 сентября 1904 года, — и много находил. Иногда останавливается передо мной прошлое… Но я живу в маленькой избушке на рыбачьем берегу, и сети мои наполняются уж другими рыбами» (VIII, 109).
«Пузыри земли» — этим выражением из своей любимой трагедии «Макбет» называет поэт новый цикл стихов.
Земля здесь — не просто шахматовские поляны и болота, подчас буквально описанные в стихах, но и народная жизнь, народная душа, «лес народных поверий и суеверий», «причудливые и странные существа, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья» (V, 37).
Рождаемые в этой глубине образы обладают, при всей своей фантастичности, убедительной конкретностью и своеобразной достоверностью.
Вот «дети дубрав»-«захудалые черти»:
И сидим мы, дурачки, Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед. Зачумленный сон воды, Ржавчина волны… Мы — забытые следы Чьей-то глубины…Это очень напоминает вдумчивое стихотворение Баратынского, одного из дорогих Блоку поэтов:
Предрассудок! Он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его потомок Языка не разгадал. Гонит в нем наш век надменный, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца.И для Блока «глупая чернь», как будет сказано вскоре в одной из его статей, — «тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя…» (V, 59).
Даже в скромной студенческой работе Блока о Болотове и Новикове проступают крепнущие симпатии к народному искусству.
«Болотов побывал в театре и смотрел арлекинаду, — пишет он. — В этом скелете многих великих трагедий А[ндрей] Т[имофеевич] усмотрел только „кривлянья, коверканья, глупые и грубые шутки и вранье, составляющее сущий вздор“, чтобы „смешить и увеселять глупую чернь…“ [11]
Весь тон изложения выдает несогласие Блока с Болотовым.
Там, где высокомерный взгляд часто доныне, а не только в XVIII веке, видит лишь „кривлянье“ и „сущий вздор“, Блок подозревает просто иную систему понятий и образов.
11
Александр Блок. Собр. соч. в 12-ти т. Т. 11. Изд-во писателей в Ленинграде, 1934, стр. 21.
Семеновские казармы на Невке, где жил Блок вместе со своей матерью и отчимом-офицером, были со всех сторон окружены фабриками и домами, где обитали рабочие.
Там счастью в очи не взглянули Миллионы сумрачных людей,писал Блок в неоконченной поэме 1904 года. И Андрей Белый, получив эти стихи, сделал пометку на полях: „В общем типично и знаменательно для Блока (поворот к социализму, уже не раз мелькавший)“.
Мысль об этой таящейся до поры лаве горя и гнева начинает все чаще посещать поэта в памятном 1904 году: