Чтение онлайн

Пляж, безразмерно тоскливый от отсутствия людей всё же еще не ожил и был похож на пропойцу с похмелья. У кустов поблескивали пустые бутылки, заляпанные песком у горлышка, чьи-то следы заплыли от сырости и ночного ветерка, а в утренней медленной воде полоскались два измученных презерватива.

— О, как трудятся, — сказал Маныч, кидая окурок в море, — аж шкурки летят!

Минька дрых в сумраке спортзала, разбросав по мату длинные ноги. Когда мы дружно завалились почивать, нещадно хлопая матами, он проснулся и сел, хлопая глазами.

— Длинный, ты когда прилунился?

— На последнюю шаланду успел, — недовольно сказал Минька, закуривая бычок из консервной банки.

— Скороход.

— А нам чуть по башке не надавали.

— Жаль, что чуть.

— Ну что? Потёр пупочек?

— Миня, только честно: поперек?

— Женюсь, — сказал Минька.

— Любовь до гроба, дураки оба.

— У нее в Нормандии свой винный заводик, петя, — скучно сказал Минька, заваливаясь на спартанскую постель. — Дом в Лионе и квартира в Париже. Может и не миллионерша, но…

— А мужа нет.

— Как вы догадливы, профессор!

— А что? попробовала дурака русского, конечно! Чего эти лягушатники картавые, только бургонское жрать.

— Рассказывай шустро, а то по шее надаём.

— Повела в свои интуристы, — обстоятельно начал Минька, позевывая. — Чебурыле у ворот отпрайсовала. Лифт скоростной. Ковры. Батл темного стекла, ананасы — превратим село в культурный центр. Я даже бояться начал. Не бывает так, верно? Она прямиком в ванну, я нахально пол-стакана засадил, сигарку ее тонкую зажег, а самого, натурально, колотит, типа шляп сыми.

— Волнуешься.

— Волнуюсь. Она всё не идет, полоскается, понимаешь, как рязанская баба. Я еще пол-стакана.

— Волнуешься?

— Подъебни еще, да?! Попиваю, и размышляю абсолютно дурацкие вещи: почему, когда пиво пьют, смотрят в кружку, а когда вино — нет? Аллегория. Ну, бурбон своё дело сделал, я как-то и осмелел. Эстампы разглядываю, природу за окном. А тут и она… В халате белей белого.

— Санитарка звать Тамаркой.

— Контрасты Нью-Йорка! Не женщина, а вакхическая песнь! Какая грация, какой зефир! Я ей: «О, май далинг, а мисс ю, а ниид ю» — мы ж по битлам английский учили, не по словарю. А она лопочет что-то не по-европейски. Очень даже это на сексуальные нервы действует. В смысле добропорядочном. Основной свет гасим, пошли на посадку. Я халат с нее — бреньк! А у нее! На животе! Шрам, будто от сабли!! Через всё пузо!!!

— Ладно, ты хоть нас-то не пугай!

— В общем — как и не пил. Пять секунд — уже на улице стою. Полностью одетый.

— Ни прика себе!

— А мы-то за тебя, ерундея, бокалы сдвигали. Думали, удрал парень штуку. Гордиться будем, имя на скрижали.

— Павка Корчагин так бы не поступил.

— Жуткое зрелище, — вылупил глаза Минька. — Кошмарики, пропало ваше чадо. Это вам дудеть легко, а тут тебе дважды два — семь. Диз из зе энд, май фрэнд. Черт знает что в мозгу пронеслось.

— Мечта сбывается и не сбывается.

— Спать давайте, кони!

Не успело наступить доброе утро, как в дверь забарабанили с дикой силой. Стук был таким долгим и требовательным, что Маныч не выдержал и, чертыхаясь, как есть в трусах, поплелся к двери и откинул крючок.

В зал зашел мент в остро-отглаженных штанах, с папкой, и зычно сказал:

— Па-апрашу документики. Раз. На каком основании здесь. Два. Кто такие, откуда. Три.

Пролистав паспорта, он аккуратно сложил их корочка к корочке и скучно сказал:

— Почему нет временной прописки? Нарушаем положения о паспортной системе. Раз. В пограничной зоне. Два.

Все манычевские уверения, что мы де туристы, мы де здесь случайно и лишь переночевать, мент пропустил мимо ушей и также бесцветно произнес, отдавая паспорта:

— Завтра я вас здесь не вижу. Раз. Это сказано достаточно серьезно. Два. Не хочу я с вами больше встречаться. Три.

И ушел.

Спросонья никто ничего и не понял. Снова улеглись и мгновенно позасыпали будто пьяные.

— Надо было дать, — сказал Адгур, когда мы пришли за советом.

— А чего дать? С чего дать-то?

С деньгами у нас уже шуба-дуба. Дать нам нечего. Финансы поют аллилуйю. Сочи — город еще тот.

— Салат ешьте, — сказал Адгур.

— Асалат, — весело отозвался Минька.

— Вина принеси, — сказал Адгур хозяйке.

— Авино — невесело буркнул Лёлик.

— Дождя охота. И жареной картошки.

— А можно и вареной. С мороженым салом. Но молодой! рассыпчатой…

— И с грибочками солеными.

— Груздями.

— Это выпендреж. Рыжики хорошо пойдут.

— А на горбушку масла сливочного тоненько и мелко-мелко чесночок покрошить. Только молоденький, сладкий.

— И рюмочку. По ободок.

— Организм по яду соскучился?

— Запотевшую. Из холодильника. Чтоб тягучая была. Прозрачная. Надоели эти чачи в конец. Позорище над человеком.

— А огурчики только малосольные. Сладенькие. Ма-а-аленькие. Чтобы хрупали. И не подходи!

Дождь надоел на следующий день. Не прекращаясь, он лил вечер, ночь, и к утру, немного выдохшись, уже только нудно моросил.

Проспав до девяти часов и напившись пустого чаю, я пошагал в заводоуправление, по возможности обходя маракотовой глубины лужи на горбатом асфальте. В парке, у восточной проходной, перепрыгивая очередной водоем, наконец, поскользнулся и чтоб не упасть, инстинктивно, ухватился за сутулого фитиля в демисезонном, совсем еще не по погоде, пальто, рукава которого были субъекту по локоть.