Чтение онлайн

Долго сидела в ванне, подтянув ноги, обхватив колени руками, отдаваясь теплым ласкам окутывавшей ее воды. Закрыв глаза, протягивала руку, нащупывала на бортике бритву и, крепко зажав ее в пальцах, подносила к запястью.

— Нет... Не могу.

Вода мерно капала из плохо закрытого крана. Все повторялось. Все так было и в тот первый раз, и во второй, и так же она сидела в ванне, наблюдая за медленным разлипанием пальцев, за ускользанием из руки стального малька, который, блеснув, погружался на дно.

На этот раз она просидела до тех пор, пока не почувствовала, что насквозь продрогла: вода совершенно остыла. Не вытираясь, закуталась в халат, добрела до кровати и, прежде чем провалиться в тяжелый сон, успела подумать, что завтра все начнется сначала: бесцельное блуждание в толпе, кружение по переходам в метро, сидение в каких-то дешевых забегаловках, хождение мимо полок в супермаркетах, никчемное толкание на тесных пятачках оптовых рынков, а потом опять метро, ставшая чем-то вроде второго дома кольцевая линия, и до самого вечера — на людях, на людях: говорят, на миру и смерть красна.

Так оно и было — весь день кружила по городу, шаталась, шлялась, толкалась в узких местах, пока в конце концов не обнаружила себя стоящей неподалеку от станции метро "Парк культуры", на Крымском мосту, глядящей в грязную, шершавую от порывов ветра воду, усеянную занозами древесных щепок.

— Если вы намерены нырнуть, то напрасно. Можете утонуть.

Она обернулась. Голос принадлежал преклонного возраста человеку в туркменской тюбетейке, светлом полотняном пиджаке с обтрепавшимися обшлагами, мятых брюках и с тросточкой, лак на которой давно вытерся. Вяло поникшие усы, жидкая бородка, отвислые щеки, слезящиеся вылинявшие глаза да плюс ветхая, застиранная одежда — он походил на квелое, увядавшее от недостатка полива комнатное растение, и тем удивительней, что от него исходил какой-то бодрый, летний, поразительно здоровый, сладковатый запах — так пахнет скошенная трава, высушенная солнцем.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — отозвалась она.

И вдруг ни с того ни с сего кинулась на старика, схватила его за лацканы и истерично закричала:

— Что вы за мной все ходите? Что ходите целыми днями? Хотите, чтобы я в самом деле сиганула с этого моста?

Старик не делал попыток высвободиться, дожидаясь, пока пройдет истерика. А потом, когда она успокоилась и, облокотясь на перила, тихо плакала, все гладил ее вздрагивавшее плечо, колыбельно нашептывая:

— Ну все, все... Это ничего. Бывает. Такое теперь с каждым бывает, такая у нас с вами жизнь.

Наконец он ушел, постукивая тросточкой, а она еще долго стояла, наблюдая за движением реки, — сморщенная ветром вода напоминала кожу старухи.

Потом, бесцельно покружив по площади, подкованной громадой парадного входа в парк, она направилась к подземному переходу и скоро оказалась у выставочного зала на Крымском Валу.

Зайти? Почему бы и нет?

В просторном зале, где чувствовался избыток пустоты и воздуха и от белых стен веяло чем-то больничным, она долго стояла перед полотном, на котором несчастная клетка-шотландка внезапно испытала приступ почечной колики, и от этого геометрически точный орнаментальный рисунок конвульсивно извивался и даже, чудилось, постанывал, — стояла, ощущая, как флюиды мучительной судороги проникают в тело.

Нельзя сказать, чтобы она набрела на людное место. Откуда-то из глубин выставочного комплекса слышался неясный гул.

Повинуясь инстинкту, — на люди, на люди! — она двинулась в ту сторону, откуда раздавались приглушенные звуки жизни, и очутилась на пороге просторного, разогретого полыханием софитов зала. Где-то в глубинах сознания, на подкорке, отпечаталась, как моментальный полароидный снимок, немая сцена.

В центре зала напряженным каре застыли немногочисленные зрители, один из которых сжимал в руке на уровне плеча темную кеглю шампанской бутылки. Неподалеку от зрителей полуприсел на корточки низкорослый человек с всклокоченной пегой шевелюрой, в коротком грязно-салатовом жилете с множеством кармашков и клапанов и с огромной носатой видеокамерой на плече.

На переднем плане в нескольких метрах от входа, застигнутый в полушаге к правой стене зала, стоял, подавшись вперед, молодой человек в черной форменной рубашке секьюрити, с опрятной стрижкой и миловидным открытым лицом, выражавшим то ли удивление, то ли тревогу. Он распахнул рот, собираясь что-то сказать.

Готовое сорваться с языка восклицание, как нетрудно было догадаться, предназначалось двум молодым людям и девушке, стоявшим возле широкого пустого холста. У всех троих были откровенно азиатские лица, круглые и плоские, и раскосые глаза.

Смысловым центром этого сюжета было трогательное существо, запеленутое в светлый и мягкий, наподобие плюша, материал.

Присмотревшись, она различила вытянутую мордашку, темный, тускло поблескивавший глаз — то, что показалось плюшем, На самом деле было мягкой курчавой шерстью.

Барашек?

Да, маленький барашек. В его позе и особенно же в покорном тупом взгляде угадывались настроение смертника, тоска обреченного. Над барашком стоял молодой человек в белой рубашке с закатанными рукавами, из его кулака торчало длинное лезвие кухонного ножа.

Все это она увидела сразу, в одночасье. Обездвиженный оттиск всей этой сцены мгновенно всосался в подкорку, и в следующее мгновение сцена ожила.

Зрители, как под порывом ветра, качнулись, секьюрити с криком: "Ребята, вы чего? Чего вы?" — кинулся к вооруженному ножом человеку, его на бегу перехватила девушка и принялась — вульгарно, базарно — отпихивать в сторону, а тем временем человек с ножом навис над жертвой и выставил острый локоть.

Локоть коротко, резко дернулся вверх. Веки Баси, вдруг сделавшиеся свинцовыми, опустились.

Открыв глаза, она увидела в руке человека не нож, а вместительную пиалу. Он приникал к ней губами и медленно отклонялся назад. Она догадалась, что было в пиале.

Кровь, сцеженная из распоротого горла барашка, еще живая, дышащая, горячая.

Молодой человек торопливо пил, энергично работая кадыком, кровь стекала по подбородку, и на белой рубахе медленно расползалось обширное пятно.

Белый холст был тоже вымазан кровью.

До нее долетали обрывки чьего-то шепотом произносимого комментария. "Нормальный перформанс, хотя и несколько эпатажный... Да бросьте вы, это не более чем дань типично бытовой традиции... Да помилуйте, кто считал, сколько баранов вот так же режут там у них, в казахских степях, каждый день... Хотя, конечно, они несколько пережали с ритуальностью... Кстати, уж если на то пошло — антр ну* [1] , — из этого барана будет приготовлен настоящий плов для гостей...