Чтение онлайн

— И как вам березовый сок?

Накануне Митя, приставив к старой березе лестницу, забирался повыше, делал надрез на коре, вводил в него желобок, вешал на схваченную веревочной петелькой бутылку — по желобку, кап-кап, кап-кап, стекала в емкость мутноватая березовая кровь.

Значит, он видел, наблюдал из окна.

— Не я, — повторил Костя. — Отец. Он же у себя на кафедре занимался концом восемнадцатого века. Но не столичной литературой, а провинциальной. Мелкопоместной, точнее сказать.

— Мелкопоместной? — переспросила она. — У нас была такая литература?

— Да вроде... Огромный пласт нашей словесности, полагал отец, совсем мало изученный. Сидит себе какая-нибудь скромная помещица в глуши и все записывает — все, на что падает взгляд. Характеры крестьян, погоду, приметы, виды на урожай, способы соления рыжиков, визиты молодого соседа, состояние его гардероба... Отец считал, что этот скучный жанр оставил потомкам исчерпывающую картину прошлого быта. — Он помолчал. — Отец и сам грешил этим.

— Чем грешил?

— Ну, бытописательством. Про бант в твоей косе я знаю из его записок. Сам-то, конечно, ничего такого не помню.

— Так он писал? — подал голос Б. О. — До последнего времени писал?

— Возможно... Надо посмотреть в кабинете. Только вы уж сами там... — коротко взглянул на Басю, тут же отвел глаза. — Я не могу. Пока...

— Понимаю. Конечно. Ключ у тебя?.. Мы быстро... Только одним глазком.

Кабинет — типичная профессорская берлога, какой ее показывают в старых кинофильмах. Стен нет, вместо них книжные полки, тут же деревянная лестница-стремянка с широкой верхней ступенью, на которой можно уютно устроиться, полистывая книгу, старое кресло с высокой жесткой спинкой, огромное бюро, где стоит письменный прибор на тяжелой малахитовой плите: две серебряные полусферы накрывают воронки чернильниц, Тяжелый запах пыли, затхлости, комната давно не проветривалась — скорее всего, с того самого дня, когда здесь нашли Павла Емельяновича.

— Что с этим парнем? — спросил Б. О.

— Кто знает? — пожала она плечами. — В последние годы он редко навещал отца, тот безвылазно жил в этом угрюмом доме. Все работал, беспрерывно мотался по просторам одной шестой, из края в край. Он и на похороны, говорят, толком не успел, примчался прямо из аэропорта, когда гроб уже засыпали землей.

— Что за работа такая беспокойная?

— По образованию он инженер. Строитель. Последние лет десять в шоу-бизнесе. Возводит эти кошмарные металлоконструкции на сцене. Для света, динамиков, спецэффектов. Наверное, у, него неплохо получается.

Б. О. прошелся вдоль книжных полок, пощупал корешки. Она обратила внимание на длинный ряд плотно притиснутых друг к другу тетрадей. Вынула первую попавшуюся. В обложку вклеен прямоугольный листок. Твердым почерком выведено: "1968, лето". Какая седая старина, подумала она, пуская страницы веером. "Июль. 30. Пятница". Строки ровно, тщательно уложены в графленый лист, чернила выцвели, порыжели. Она читала, поражаясь скрупулезности автора, подробно фиксировавшего неторопливое, сонное течение этого исчезнувшего, растворившегося без остатка во времени дня, постепенно проникала в его вылинявшую бытовую ткань и узнала, что у бабушки — у ее бабушки! — утром убежало молоко...

И так погрузившись в испарявшиеся с тетрадного листа краски, звуки и запахи, забыла, где она, зачем она в этом кабинете, а Б. О. тем временем тоже достал одну из тетрадей, уселся к бюро и медленно листал страницу за страницей.

— Черт!

Произнесено было тихо, почти шепотом, тем не менее реплика долетела до ее слуха.

— Что? — очнулась она.

В кабинете висела давящая тишина, разбавленная приглушенным, напоминавшим подскакивающий бег сухих горошин, дробным звуком, — Б. О. сосредоточенно барабанил пальцами по столу. Записями было заполнено листов десять. Он перевернул последнюю страницу. В правом верхнем углу проставлена дата.

Тот день, когда сгорел в доме ее Митя. Старик не изменил своей привычке и очень подробно, тщательно описал день. И тех, кто под вечер приехал к соседу по даче на джипе, тоже.

— Эскорт большого человека, - прошептал Б. О.

— Что? — оторвалась Бася от чтения. — Что ты сказал?

— Ничего, — отрицательно мотнул головой Б. О. и незаметно сунул тетрадку за пазуху.

Игнатий некоторое время рассматривал открывавшийся за окном офиса городской вид, достаточно унылый (бензоколонка, изгиб трамвайных путей, обнесенная металлической сеткой стоянка), потом перевел взгляд на своего юного ординарца по особым поручениям, который застыл в дверях кабинета и рыбьими своими, холодными, остановившимися глазами уперся в девственно чистую малахитовую пепельницу на столе шефа.

— Мы их засекли, — пояснил он причину своего визита.

— Кого их?

— Женщину. Но она не одна. С ней человек лет тридцати пяти.

— Кто такой?

Ординарец медленно моргнул и пожал плечами.

— У меня к вам просьба, молодой человек.

— Да, Игнатий Петрович.

— Вы меня очень обяжете, если не будете смотреть мне в глаза. Во-первых, от вашего рыбьего взгляда у меня почему-то начинает холодеть кровь в жилах...

— А во-вторых?

— Во-вторых, в ваших глазах написано слишком уж откровенное презрение к христианским заповедям.

Молодой человек отвернулся и уставился в окно.

— Где вы их засекли?

— На даче. Там не все сгорело, осталась баня. Огонь ее не тронул. Она стоит на краю участка.

— На да-а-аче, — с неопределенной интонацией протянул Игнатий. — Мне это не нравится. За каким чертом ее туда понесло?

Молодой человек опустил глаза в пол:

— Собственно, этот визит организовал я.

— Что-о-о? — чуть подался вперед Игнатий.

— Вы же сами просили отыскать ее... Я подъехал в дачный кооператив и убедил его председателя, что участок пора расчищать от мусора. Он и отыскал женщину.

— Толково, — поощрительно кивнул Игнатий. — И где она пряталась?

— Она не пряталась. Жила в квартире матери. Мы просто упустили из виду, что она может находиться там.

— Ну-ну. Присмотрите за этой парочкой. И при случае загляните в квартиру мужа — ту, что на Сретенке. Она ведь там не появлялась с тех пор, как пропала?

— Присмотрим. Я уже посадил там поблизости наших ребят. — Помощник повернулся на каблуках и двинулся к выходу из кабинета.

— Молодой человек! — окликнул его Игнатий Петрович. — Я не понял: что значит — поблизости? Они что, на лестнице караулят?