Чтение онлайн

— Нет, правее. С усами и в шляпе.

Многолетнее воздействие света превратило густой коричневый тон в грязно-желтый. Одутловатое лицо с большими усами едва проглядывало сквозь патину разложившегося виража. Устояла только старомодная шляпа с глубоким заломом.

— Нет, не узнаю.

— Оскар Фогт — первый директор и фактический основатель института. Мозг Ленина препарировали под его руководством. Носились с ним, как с писаной торбой, а он взял да уехал обратно в Германию.

— В самом деле? — выжидательно пробормотал Бобышкин, не понимая, куда клонит Серов.

— И правильно сделал. Иначе бы наверняка посадили, а там, глядишь, и к стенке поставили. Парадокс ситуации заключается в том, что часть срезов драгоценного мозга вождя мирового пролетариата хитрый немец забрал с собой, в Берлин. Кто бы мог предполагать, что, обласканный и облагодетельствованный большевиками, он будет держать нос по ветру? Ему за что платили золотом? За научное подтверждение гениальности несостоявшегося присяжного поверенного Ульянова. На основе сравнения остатков его серого вещества с мозговыми структурами самых выдающихся современников. Но герр Фогт предпочел решить задачу от противного, сделав ставку на знаменитых преступников: убийц, международных аферистов, маньяков. Не знаю, чего он там сумел доказать, но, как только Гитлер пришел к власти, результаты были опубликованы. Впрочем, особого успеха публичные демонстрации Фогта не снискали, кроме, конечно, Германии. Слишком сильны были в Европе левые симпатии. Думаю, этим и объясняется, почему ЧК не подослала убийц. И еще, это мое сугубо личное мнение, Сталину доставляло тайное удовольствие следить за тем, как выворачивают наизнанку нутро самого человечного. Коба ведь и сам был из уголовников, и с охранкой сотрудничал.

— Это не доказано.

— Доказано, доказано, — Серов успокоительно взмахнул ладонью. — И давно опубликовано за границей, наряду с документами кайзеровского генштаба относительно запломбированного вагона. Они стоили друг друга, учитель и ученик.

— Пусть будет по-вашему, — Федор Поликарпович раздраженно поморщился. — Но какое это имеет отношение к нашей теме?

— Самое непосредственное. Вы, кажется, хотели узнать мое мнение?

— За этим и пришел.

— Собственно, я вам его и излагаю. В исторической последовательности, ab ovo [50] . Без этого мое предположение покажется вам абсурдным, и вы потребуете доказательств, а у меня ограничено время.

— Однако вы мастер на парадоксы, — Бобышкин по-прежнему не мог уловить хотя бы направление стези, по которой пытался вести его этот оригинал широкого профиля. По идее, он должен бы закончить пословицу банальной аксиомой, если только не мнил Богом себя самого. С людьми подобного склада такое случается. — Я не потребую доказательств, Анатолий Мелентьевич. У меня вообще нет права чего-либо требовать. Но вопрос, не относящийся к делу, задать можно?

— Сделайте одолжение.

— Вы состояли в КПСС? — Бобышкин спросил, глядя в окно, словно от нечего делать, и голос прозвучал, как надо, — бесцветно, незаинтересовенно.

— Вопрос следователя, Федор Поликарпович? — рассмеялся Серов. — Я, знаете ли, как все. Состоял, а потом вышел, когда это уже ничем не грозило. Предваряя дальнейшие расспросы, говорю, как на духу: вступил исключительно из карьерных соображений и, как все, переливал на собраниях из пустого в порожнее, не веря при этом ни на копейку… А у вас как?

Бобышкин неловко усмехнулся, мысленно признав поражение. Сказать, что не сдал партбилет, не повернулся язык.

— Что же, молчание — тоже ответ. Можете считать меня циником.

— Оба мы с вами циники, Анатолий Мелентьевич.

— Свойство характера или образ жизни? Думаю, все вместе. Я согласился встретиться с вами по просьбе Тростинского, которого глубоко уважаю. В нашей партии было немало благородных людей, но превалировали ничтожества. О чем это говорит? Ни о чем. За бортом осталась целая армия отъявленных негодяев, ибо никакая партия не способна охватить население целиком. Даже «ум, честь и совесть нашей эпохи». Вы отдаете себе отчет, где находитесь?

— В каком смысле?

— В самом конкретном. Нигде в мире не было и нет учреждения, подобного Институту мозга. Мозг изучают повсюду, но «ум, честь и совесть»?.. Извините! Наши законсервированные реликвии еще не потеряли своих вирулентных качеств. Мертвые препараты, микротомированные срезы — это лишь внешняя, очевидная сторона, но есть и другая, скрытая за гранью иной реальности. Вы не верите в эманацию священных реликвий, мощей? Между тем она существует, как существует и иная реальность, где мощи проявляют свою чудотворную мощь. Язык изначально эзотеричен, Федор Поликарпович.

Бобышкин молча слушал, грешным делом подозревая, что у Серова не все дома.

— Не думайте, что хочу заморочить вам голову. Все значительно серьезней, чем кажется со стороны. Вы даже не представляете себе, во что ввязываетесь… Про явление Цюрупы народу слышали?

— Дурацкие сплетни.

— Если бы! Происшествие в саду «Эрмитаж» — тоже, по-вашему, сплетни?

— Я не занимаюсь изучением мозга, мои познания в психологии не превышают среднего уровня университетской программы, но причины массовой истерии мне очень хорошо известны. Феномены, которые нельзя зарегистрировать с помощью приборов, для меня объективно не существуют. И не надо кивать на гравитацию или нейтрино. Существует гравиметрия, пузырьковые или еще какие-то камеры, где оставляют следы самые неуловимые частицы.

— Вполне достойная позиция. Но вы упустили пустяковую деталь. За несколько недель до «феноменов», как вы их справедливо назвали, в саду откопали трепанированные в надбровной области черепа. Это вам ни о чем не говорит?.. А «феномены», тут вы целиком и полностью правы, зарегистрировать не удалось.

— Я ничего об этом не знал, — упавшим голосом отозвался Бобышкин. Он почувствовал, как екнуло и тревожно затрепыхалось сердце. За пространными рассуждениями Серова скрывалась некая, пока только угадываемая система. Недоступный прочтению подтекст, готовый взорвать внешнюю оболочку. — Вам известны подробности?

— Это не мое дело. Вы, как работник прокуратуры, обладаете большими возможностями, но советую прежде сто раз подумать, иначе…

— Что — иначе?

— Сколько на вашем счету нераскрытых убийств, Федор Поликарпович?

Недвусмысленная угроза заставила Бобышкина задним числом переосмыслить туманные, как сперва показалось, с мистическим душком и подковырками разглагольствования. Мутный хаос начал кристаллизоваться, едва прозвучало упоминание о трепанированных черепах. Словно затравку внесли в пересыщенный раствор.