Чтение онлайн

За дверью, где скрылась хозяйка, послышались женские голоса.

— Мужик-то совсем из ума выжил! По хуторам ходит, девчонок тащит картошку убирать. На что такая малявка годится-то? — Аннеле узнала голос хозяйки.

— Все ж две руки. Они никогда не лишние. Старый да малый иной раз и поболе сделают, чем этакие бездельники, как тот батрак и батрачка.

— А кто ж тех лодырей нанимал? Я, что ли? Все он это, ваш сыночек умный.

— Если сын мой за дело берется, так дело сделано, а вот за тобой пятерых следом посылать надо.

— А кто обо всех печется? Одна я за всех думаю, всех кормлю. Попробуй-ка всех насытить завтра хлебом да маслом.

При этих словах что-то тяжелое упало на землю. Аннеле стремглав бросилась к двери, думая только об одном: домой! домой!

Что ей — соседского хлеба надо или масла, или картошки? Но в дверях стоял сосед.

— Вот и хорошо, что пришла. Чай пить будем? Угощу тебя вареньем. Она уж сварила, верно. Я сахару привез. — Он стал освобождать стол, перекладывая сваленные на нем вещи на кровать, подоконники, стулья.

Путь к отступлению был отрезан. Что скажет сосед, что скажут отец с матерью? Да и что она им скажет? В первый раз отпустили ее в чужой дом, а она только и сумела, что убежать оттуда.

Хозяин скрылся за дверью, в комнате, где сражались женщины. Голос его зазвучал резко.

— Чай где? Готов? А ну, подавай на стол! Где варенье? Давай сюда! Хлеб ставь! Масло ставь!

— Скорый ты больно! На пожар, что ли? Рук-то не десять у меня. Хозяйство, скотина, дети, да в дорогу собраться.

— За скотиной батрачка смотрит, за детьми — мать, всего-то и дел у тебя, что обед сварить да на стол собрать. Постыдилась бы!

— Кого это мне стыдиться прикажешь? Девчонки этой, что нос во все сует?

Аннеле заткнула уши. Слышать не хотела, как все бранятся.

Вошел хозяин, в одной руке нес глиняную кружку и стакан, в другой — черный жестяной чайник, налил заварки сначала в кружку — для Аннеле, потом в стакан — себе. За ним женщина уже в годах внесла хлеб и вместительный горшок с заляпанными краями.

— Варенье вот. Жужжит, что тебе муха в паутине.

Не сказав больше ни слова, она вышла.

— Принеси-ка масла, мать! — крикнул ей вслед хозяин.

— За маслом уж она не пойдет, и не надейся! — ответила та.

— Ну, так и одним вареньем обойдемся, правда, девчушка? — весело произнес хозяин, как бы приглашая Аннеле выразить свое согласие.

Аннеле поняла, что хозяйка все, что ни дает, от сердца отрывает, и потому не хотела есть, но и не есть не могла, чтобы не обидеть хозяина, который разыскал и зажег свечной огарок — в комнате стемнело, — отрезал толстый ломоть хлеба, щедро намазал его вареньем. Хлеб был кислый, недопеченный, а варенье черно-синее, горькое. Но хозяин ел с удовольствием, быстро покончил с едой и поспешил во двор.

Тут вошла хозяйка, собрала разбросанные по кровати и стульям вещи, снова побросала туда же, покопалась в комоде и, видно, так ничего и не найдя, подошла к столу.

Аннеле казалось, что та с нее глаз не сводит, неохотно откусывала от куска, жевала и никак не могла проглотить хлеб с острым привкусом железа, потом положила кусок на стол и больше к нему не притронулась. Хозяйка взяла его, подержала в руке: «Разборчивая больно, как я погляжу». Аннеле подумала: сейчас она уберет посуду, но все осталось на своих местах. Что была она, что не была.

Мать хозяина внесла мешок с соломой, составила два стула, кинула на них сенник: «Здесь переспишь. Куда тебя денешь». Задула огарок, торчавший в бутылочном горлышке, и ушла.

Аннеле посидела, подождала чуть-чуть, не зная, что предпринять. Никто больше не заходил, и ей ничего другого не оставалось, как лечь. Не раздеваясь, вытянулась она на мешке. Одеяла не было, подушки не было; пошевельнуться не смей — тотчас стулья разъезжаются в разные стороны. В окно виднелась начатая постройка, холодная и отпугивающая — хотелось плакать, она чувствовала себя такой одинокой в чужом доме, словно оказалась в пустыне. Но вот вошла ночь, прикрыла ей глаза, и Аннеле заснула.

Внезапно она проснулась. Дверь в кухню отворилась, и пламя свечи резануло по глазам. Со свечкой вошла хозяйка, неся пузатый холщовый мешок. Положила на стол мешок, поставила свечку, сама села подле и взгромоздила на стол ногу, после чего стала сматывать с нее бесконечно длинный грязный лоскут, от которого исходил дурной запах. На ноге оказалась гноящаяся рана с багровыми краями.

Хозяйка взяла в одну руку огарок, а другой стала давить на больное место, кривила губы и беспомощно оглядывалась. Вдруг она заметила, что Аннеле на нее смотрит.

— Болит. Болит, проклятая. Я уж и навоз коровий прикладывала, все одно — болит, как болела.

— Мама на такую рану кладет сало или творог, или лук. И другие снадобья есть, только я всех не знаю.

— Ишь ты! — протянула хозяйка недоверчиво. — Сало, творог, лук! Болячку кормить надо, что ли?

«Как можно не знать того, что все знают?» — подумала Аннеле и давай наставлять дальше:

— Рану чистить надо. Как следует промыть теплой водой с мылом. И саму рану, и всю ногу.

— Ишь ты! А вода, что ж, помогает?

— Помогает! Если уж никакое снадобье не помогает, надо лить водой на рану, — с жаром рассказывала Аннеле: ей доводилось видеть, как лечили раны.

— Лить воду? А как это? — полюбопытствовала хозяйка.

— У отца моего такая рана на ноге была, до самой кости. Не заживало все и не заживало. Шерстинки от носка попали. А тогда не заживает. Ну вот, и начали лить, и через неделю прошло. А делают так: вскипятят ведро поды, а когда она остынет, так что терпеть можно, берут две ржаные соломинки, их тоже в воде кипятят, приставят к ране и ковшиком льют на них горячую воду. И льют себе, и льют, часами льют, пока соломинки не вытянут шерстинки из раны и все не заживет.