Чтение онлайн

— Что? Взять меня с собой? Что я, пакет какой-то?

— Ну, что ты, — погладила ее по плечу Лизиня. — Как же нам иначе устроиться?

— И они согласились?

— Как же им не согласиться? Вместо одной пары рук две получат, а платить станут за одну.

— Но это ужасно несправедливо!

— Иди скажи им об этом!

Аннеле попыталась скрасить горечь этих слов шуткой.

— Будем бегать по елгавским улицам с аршином и ножницами, как портяжка-еврей Иоске со своим сыночком или Ленивый и Шустрый Янкели.

— Будем делать то, что надо, — ответила Лизиня без улыбки.

Работать приходилось с восьми до восьми без перерыва. По утрам сестры встречали школьников, которые с портфелями и стопками книг спешили в школу. Аннеле пыталась не смотреть на них, идти мимо с гордо поднятой головой. Но как ни шла она, гордо или понурясь, избранники судьбы и внимания не обращали на маленькую работницу. Зато она думала о них весь день, весь день они стояли у нее перед глазами.

Хейдеманы жили в собственном доме на берегу Дриксы. Позади дома простирался сад, заросший деревьями и кустами, густой, без проблеска солнца. Сестры работали в комнате, окно которой затеняли высокие раскидистые каштаны. В комнатах был какой-то странный запах. Чем пахнет? Аннеле повела носом. Увядшими цветами, духами, чуть-чуть плесенью. Летом дом стоял необитаемым, окна почти не открывались. Воздух сырой, промозглый. Солнце сюда не заглядывало.

Лизиня молча ушла куда-то и возвратилась с охапкой одежды.

— Пори! — бросила одну вещь Аннеле. Она молчала. Не смеялась. Словно ее подменили. Похоже, угнетало ее что-то в этом доме.

«Так и суждено нам тут сидеть, словно в могиле?» — Аннеле тяжело вздохнула.

Довольно долго они работали молча. Вдруг за дверью раздался чей-то веселый голос, дверь отворилась, и влетела та, что распевала. Белый фартук. Белая батистовая наколка на пышно взбитых волосах. Протянула Лизине руку, шумная и быстрая.

— Добрый день, добрый день! Опять в нашу берлогу? У-у-у! — затянула она.

— Да что вы, Етыня, — старалась успокоить ее Лизиня.

— Дома ни души. Вы что ж, не слышите, какой тарарам мы на кухне устроили? Голубка уж не голубка, а настоящая сорока. Чтоб перевернулось все в этом доме мертвецов! Как сам с Алфонсом за дверь, так сама с козочками по магазинам. Сейчас они цветут — вчера баронов кошелек порастрясли. Теперь до обеда домой не жди. Может, еще прикажут обед в лавку к еврею нести.

— Барон снова уехал? Он же только вчера вечером вернулся!

— И хватило. Ночной головомойки с него хватило, — засмеялась Етыня. — Он, милочки, не чета этой сове. Да и кто запретить ему может? Уж лучше ему развлекаться.

— Что же это такое? Вечно одно и то же: барон Хейдеман развлекается. А как он развлекается?

— А сейчас покажу.

Етыня подбежала к столу и с силой стала бить по столешнице ладонью.

— Шлеп, шлеп, шлеп — вот его развлечение!

— Карты?

— А что б вы думали? Пьет и играет напропалую.

— А молодой барон?

— Алфонсинь-Пампушка? Пуговка? Берет пример с папаши. Как деньгами разживется, так и пускает их на ветер. А мы тут крутись. Ох, и достается! Только из-за его папаши и липнем к этому дому, словно мухи к горшку с медом, сердце-то у барона доброе.

— Так вы на стороне барона?

— А как же? Он для нас как гость, сразу и праздник. Столы ломятся, снеди в кухне пропасть'. Но пройдет время — и снова война. Сын на стороне отца, дочки с матерью. А та — ну, чистая сова. Как начнет на него наскакивать — сам черт не выдержит. Отчего бы ему не сбежать, коли еще и ангелы призывают?

— Карты?

— Карты само собой. Разве ж… И то и се, и то и се, мало ль чего нет на свете.

Етыня загадочно повела глазами.

— Ах! — с таинственным видом наклонилась она к Лизине. — Что я вам расскажу…

Но тут на глаза ей попалась девочка. Рассказчица смолкла. И затянула совсем другое:

— Ах, вот какая у вас сестренка! Учится? Ну, учись, учись! А что ж делать-то? Иголка — хлеб бедняка. Не пора ли вас на «вы» величать? Смех один! Тоже мне птица! К причастию не ходила еще? Ну, ясное дело, ясное дело.

Етыня, казалось, успокоилась. Подошла, перетряхнула одежду.

— Ну, что вот она с этими тряпками! На ярмарку, что ли, поедет? Шьет да перешивает. Еще два сундука такого барахла. Двенадцать у самой, двенадцать у одной козочки, двенадцать у другой. Ну и работы у вас! До второго пришествия не справитесь.

— Я сказала баронессе, чтобы она купила материал на новые платья. Так и договорились. Каждой по наряду, и все. Времени у меня в обрез. Не стану я этот хлам чинить.

— Вот и пусть раскошеливается. Экономить ей, что ли, надо? Разве у старья владелиц не найдется? Найдется, и немало. Пусть только оставит без присмотра.

— Баронесса экономна.

— Экономна? Сказки все это. Лучше послушайте, какую смешную историю я вам расскажу…

Тут Етыня внезапно умолкла — в ноздри ударил запах горелого.

— Ой, щипцы горят, — вскрикнула она и, уже стоя в дверях, добавила: — Я приду к вам работать.

Вскоре она вернулась с гладильной доской. Один конец пристроила на подоконнике, второй на рабочем столе. Потом принесла батистовое платье, а затем печурку на углях с дырками вокруг, в которые были воткнуты железные щипцы. Раскаленными щипцами Етыня стала ловко защипывать накрахмаленные складочки, которые сбегали по платью баронессы от ворота до самого низа рядами, как бесконечные клавиши рояля.

— Сибирь! Каторга! — вздыхала Етыня. — Сколько здесь рядов? Семь, а то и восемь. Щипай и щипай, как дурак.

— У нового будет двенадцать рядов.

— Да побойтесь греха! — Етыня даже застыла и покачала головой. Прикасаясь смоченным пальцем к шипящим щипцам, она несколько раз посмотрела на Аннеле, и взгляд ее ясно говорил, что девочка тут лишняя. Наконец Етыня не выдержала.

— Послушай, девочка, не хочешь комнаты барона осмотреть? А ну-ка, сходи! Пройдешь через две комнаты, попадешь в зал. Там есть на что взглянуть.