Богиня песков
Шрифт:
– А вам действительно интересно? И, кстати, я хотел бы извиниться. Нет, действительно, это ужасно, простите меня! Вы милая, изумительная, прекрасная женщина, и я не должен был говорить вам такие отвратительные слова… Человек не должен так забываться, пусть даже ему очень горько… Я оскорбил вас и все ваше племя… Я сейчас уйду, и вы забудете…
Красавица поджала губы. Еще один жест, недоступный Таскату.
– Нет, нет! Не отпущу!
– А?..
– Поверьте мне, ночь любви – дело обычное. Пусть даже мне попался такой оригинальный кавалер, но кавалеров у меня было более чем достаточно! Но никто из них не способен рассказать мне ничего о другой стороне неба, где все, кто способен мыслить и говорить, считаются людьми!
– Вы поняли это по нескольким оговоркам? – Таскат был восхищен. – Но когда?..
– В этом нет ничего невозможного – улыбнулась Арада. – Немедленно сядьте. Сядьте, сядьте спокойно… А если вы неправильно поняли меня, я прошу прощения. Ну, хотите, я вас поцелую? А потом расскажу, почему я задала вам такой ужасный вопрос. Ведь кроме людей есть еще и сказочные существа, и тэи… Правда, магии в вас нет, и я никогда не слышала о том, чтобы у тэи вырастали такие зубы.
– Н-нет, наверное, нет… – собрался с мыслями Таскат. – Я не тэи. Только что же делать с моим секретом? Он предназначен не для вас.
– Секретов мы не коснемся – засмеялась красавица и взяла с блюда печенье, храбро обняв посланника свободной рукой. – Сначала мы подарили друг другу полночи развлечений, а потом вы рассказывали мне сказку. А я буду очень внимательно слушать.
– Хорошо! – приободрился Таскат. – Тогда слушайте. Давайте я обниму вас поудобнее, чтобы мы оба перестали трястись. Я очень удобный. Давайте свернемся в большое теплое кольцо. Так… А теперь слушайте… Жил-был однажды мир под жарким-жарким солнцем, полный лесов, морей, озер, веселых игр и всяческого счастья…
Когда его утром несли в паланкине по улицам, усталого, начинающего засыпать, он увидел, раздвинув занавеси, что посреди мостовой на площади пляшет какой-то человек, бешено пляшет в ранний-ранний час, зло наклонив голову и выставив в стороны локти, как большое насекомое. Он кружился и издавал хриплые вопли, задирая голову к небу. Камни пели, и в утреннем чистом воздухе волнами плыл какой-то растительный запах. Таскат с удивлением опознал молитвенный экстаз и высунулся из-за занавески.
– Господин, господин, осторожнее – вскинулся шедший рядом охранник. – Сейчас его приберут. Мало ли, что он может сделать.
– А что он может? – со всем возможным равнодушием откликнулся Таскат. – Он что, колдун?
– Как можно! – охранник отшатнулся. – И не говорите о них! Эта шваль поклоняется богине Сэиланн. Они приходят в города и говорят непристойности, и кидаются грязью в экипажи высоких господ, и кричат на улицах, и танцуют… Не стоит вам на это смотреть.
За пляской наблюдали несколько человек, собравшихся, верно, по делам пораньше, и пять скучающих здоровенных парней из числа городской стражи, привалившихся к стене. Человек плясал все неистовее, изо рта шла пена, и над площадью поднималось солнце.
– Приберут, приберут – успокаивающе повторил охранник. – Будьте спокойны.
Таскат задернул занавески, свернулся клубком и закрыл глаза.
Следующей ночью Таскат проснулся от тонкого-тонкого писка, будто летучая мышь сабрик, прилетевшая из родных краев, танцевала над озером. Он укрылся одеялом с головой и начал было засыпать, и во сне ему чудилась охота.
Писк повторился. Он был гораздо громче, и неприятнее, и зануднее, и …аааааааай! Какая колоратура!
В этой части страны есть только соленые озера, напомнил он себе и проснулся во второй раз. Но подниматься не стал, прислушиваясь к стукам и шорохам.
Кто-то лез по его стене.
Таскат полежал еще некоторое время, потом встал, перегнулся через подоконник и схватил ночного гостя за шиворот. Оторвал от стены, подержал над пустотой и отпустил.
Писк прекратился. Странно, что гость упал беззвучно – башня была такой же высокой, как и все башни летнего дворца Его священного величества. Хорошо ему, он в летнем дворце… Там есть анфилады, где в комнатах такие маленькие окна…
Может быть, гость и не упал?.. Что у него там так пищало? Будто старинное видеоокно, малость неисправное.
Он лег обратно. Ему было совершенно неинтересно, кто в этот раз хотел покуситься на его жизнь, сохранность которой гаранти… обещали… охраняли у дверей… О боги. О проклятые боги. В этой земле богов и то почти нет.
Его волновали две вещи; почему здесь не бывает ни стекол в окнах башен, ни ставень на окнах домов высокородных людей – хотя трехэтажные и одноэтажные домики простолюдинов хвалились внушительными ставнями, запертыми, как и двери, на замок – и почему, во имя неба, здесь никто не даст посланнику еще одно одеяло. Впрочем, это все ненужные хвостодвижения, хвост и так устает. Спать надо в ночной рубахе.
На утреннюю аудиенцию он явился, чихая, и заявил протест.
Следующей ночью он поймал насекомое, которое пряталось в трещинах каменного потолка, изукрашенного мозаикой. Насекомое было прекрасно – зелень и бирюза, шесть острых лапок и два маленьких захвата у челюстей, длинные антенны и тот самый чудесный голос, который спас его от визита ночного гостя.
– Так… Местный вариант сверчка – пробормотал Таскат и погладил насекомое. Оно не боялось.
Ночью ему приснилось огромное существо в пустыне, обвившееся вокруг валуна. Оно сверкало чешуей из драгоценных камней и говорило человеческим голосом. Рядом сидела какая-то непонятная зверушка и встревоженно попискивала.
Они с удовольствием поговорили. Существо обещало сниться еще.
– Вот с кем надо было устанавливать контакт… – подумал Таскат и проснулся.
20
Кровь и вода… – неслась от костра буйная песня. – Кровь и вода-а…
В руках у певицы был трехструнный саз, и толстые струны, отзываясь на удар, пели. Она выбивала ритм, тугой, послушный ритм, заплетала его, как косу, через два удара на третий.