Чтение онлайн

Ее брезгливость в то время, которое он привык считать периодами просветления, все усиливалась. Роскошное белье надевалось всего лишь раз, а потом выбрасывалось, как, впрочем, и перчатки, которые она швыряла в мусорное ведро, едва успевала снять. Бывали минуты, когда Видал тонул в сотнях пар запакованных в целлофан перчаток, грудах лифчиков, трусиков и комбинаций.

В Нью-Йорке Кариана трогательно пыталась угодить мужу и, несмотря на холод, долго гуляла с ним по заснеженным улицам. Его напряжение и страх немного утихли. Они играли в снежки в Центральном парке, посещали картинные галереи, смотрели фильмы, смеялись, беседовали, занимались любовью. И вдруг неустойчивое равновесие и искусственно созданный призрачный мирок покоя и тихого счастья разлетелись. На этот раз любовником Карианы стал официант отеля.

Кровь вскипела в жилах Видала. Он знал, что если дотронется до жены, то непременно убьет ее. И потому выбежал из отеля и всю ночь бродил по городу. На рассвете он, замерзший и измученный, обнаружил, что стоит на пристани реки Гудзон. На угольно-черной поверхности плавали радужные пятна бензина и мусор, и Видал долго смотрел вниз, Испытывая огромное искушение броситься в холодные глубины и разом покончить со всем. Но вместо этого он поехал к родным Карианы.

Дансарты приняли его с ледяной вежливостью. Когда же Видал попытался рассказать о провалах памяти, случавшихся у жены все чаще, атмосфера стала по-настоящему враждебной. Дансарты наотрез отказались позволить ему поговорить с семейным врачом и без обиняков дали понять, что будет лучше, если Кариана вернется домой. Они позаботятся, чтобы она не опозорила честь семьи, и единственный способ сделать это – отправить ее в лечебницу.

Вне себя от ярости и отвращения, Видал вернулся домой и продолжал в одиночку оберегать и укрывать жену. Это оказалось не такой неблагодарной задачей. Большую часть времени Кариана была очаровательно застенчивой и милой. И Видал был ей даже признателен за это, поскольку ее нелюбовь к шумному обществу означала, что можно избежать многих несчастий. Разительные перемены в ее настроении обычно случались дома, и Видал оставался единственным свидетелем приступов буйства.

Он начал ощущать себя скорее врачом, чем режиссером: постоянно наблюдал за ней, пытаясь понять, что спровоцирует очередной срыв. Несколько недель он питал надежду, что всему виной алкоголь. Кариана вообще пила очень мало, не разделяла его пристрастия к водке и чаще всего ограничивалась сухим вином за обедом. Чтобы доставить удовольствие мужу, она все это время пила лишь минеральную воду. И как только Видалу показалось, что он нашел панацею, Кариана на целую неделю соскользнула в пропасть депрессии. Это закончилось дикой истерикой с воплями и гнусными оскорблениями.

Окончательно отчаявшись, Видал попытался прибегнуть к помощи профессионала. На званом обеде в Нью-Йорке он познакомился с доктором Альбертом Гроссманом, известным психиатром, имевшим собственную клинику в Берне, и попросил разрешения поговорить с ним с глазу на глаз. Они встретились на следующий день, и Видал откровенно рассказал о поведении Карианы во время приступов, испытав при этом невероятное облегчение. Правда, вскоре он осознал, какое бремя легло на его плечи.

Доктор Гроссман внимательно выслушал Ракоши и принял приглашение на обед. Несколько раз после этого он видел Кариану в обществе и пришел к выводу, что у нее врожденная шизофрения.

Видал не отрывал взгляда от пролетающих за окном машины холмов. Когда доктор Гроссман впервые дал определение душевному состоянию Карианы, в Ракоши затеплилась надежда. Ей необходимо лечение. А вместе с лечением придет исцеление.

Однако все было напрасно. Кариана не желала признавать, что больна, и отказывалась от консультаций с доктором Гроссманом. В следующем году провалы в памяти участились, Кариана становилась все более неуверенной и все сильнее боялась безымянного мрака, в котором ей приходилось жить. Наконец она неохотно согласилась уехать в Швейцарию, в клинику доктора Гроссмана.

Кариана пробыла там месяц, и в один из спокойных периодов, неизменно сменявших депрессию и истерию, выписалась. По пути в Саутгемптон, где она должна была сесть на пароход «Мавритания», чтобы вернуться домой, она остановилась в Лондоне и на пять дней исчезла из отеля, не взяв с собой ни денег, ни одежды. Встревоженный управляющий уведомил полицию и телеграфировал Видалу. Тот немедленно ринулся в Лондон и был встречен новостями о том, что его жену обнаружили, когда та бродила по набережной Темзы в вечернем платье и босая. Температура в эти дни была ниже нулевой.

Англичане вели себя безупречно. Пресса сообщила только, что миссис Ракоши заболела во время визита в Лондон и в результате перенесла амнезию. Газеты напечатали фото смеющейся счастливой пары, поднимавшейся по сходням «Мавритании». Несчастье едва удалось предотвратить. Швейцария была слишком далеко, чтобы позволить Кариане одной отправиться в такое путешествие. Пришлось обратиться к американским докторам.

Видал консультировался со всеми известными психиатрами западного и восточного побережья. Прогнозы были неутешительными. Кариана доверяла лишь доктору Гроссману и никому не позволяла ей помочь. Наконец Видал объявил Теодору Гамбетте, что ему придется покинуть студию на полгода. Гамбетта рвал и метал, но Видал не сдавался. Фильм, над которым он работал, был передан другому режиссеру. Начало съемок следующего временно отложили. По Голливуду поползли слухи о том, что Ракоши возвращается в Венгрию. Видал ничего не желал опровергать. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что ему пришлось сопровождать жену в Швейцарию.

Пребывание в клинике, казалось, благотворно подействовало на Кариану. После их возвращения она выглядела отдохнувшей, куда менее раздраженной и капризной. Когда она попросила взять ее на премьеру фильма в кинотеатре Кана «Персиан Пикчер Пелис», Видал, поколебавшись, согласился.

Но в ту минуту, когда они выходили из автомобиля, он понял, что сделал непоправимую ошибку. Лос-анджелесская полиция едва удерживала толпы орущих, воющих фанатов. Репортер сунул ему в лицо микрофон, требуя комментариев по поводу предстоящего показа.

Всеобщая истерия сначала смутила Кариану, а потом наполнила детским возбуждением. К тому времени, когда они добрались до устланного красным ковром фойе, глаза ее сияли, щеки пылали. Теодор, благодарный за то, что Видал наконец привел свою жену на премьеру фильма «Уорлду-айд», рассыпался перед ней в комплиментах.

Луэлла Парсонс заметила их, и, не желая подвергать Кариану пристрастному допросу, Видал оставил ее с Теодором, а сам пробрался сквозь толпу, чтобы поговорить с журналисткой. Когда он вернулся, Кариана и Теодор исчезли.

Смятение и ужас охватили Видала. Никто не знал, где находится сейчас глава студии. Во время демонстрации фильма почетное, место оказалось пустым, терзаясь тревогой, Видал бросился прочь из кинотеатра и поехал в дом Гамбетты. Мистер Гамбетта еще не возвращался. Ракоши на головокружительной скорости объехал Беверли-Хиллз в поисках бросающегося в глаза «пирс-эрроу» Гамбетты. Машины нигде не было видно. Наконец он добрался до Вилладьг и заметался по комнатам, накачиваясь водкой, в страхе ожидая звонка.