Чтение онлайн

– Опять «иные»!

– Опять.

– А Смелкова… она кто? Она где администратором-то была? Она что? Всё иные и иные…

– Не важно! Испанка, вроде бы.

– Испанка?! Это как? Это кто?

– Чего ты подскочил?

– Я думал, что они другие.

– Увидел клок волос и уже – он думал!..

Бульмишев с сомнением потер ладони:

– Они ж заразные. Испанцы. А вот Сиклентьев говорил, что никаких испанцев вообще нет. Что это всё евреи. Они берут, сюда вот так вот – раз…

– Да хватит! Нам она – хоть марсианка. Нет ее. И дела нет. Забрали.

–Но если все-таки Смелков? – Не сдавался Бульмишев. – Упер ее в канализацию и там…

Пяткин процитировал по памяти то, что услышал по телефону от Сиклентьева:

– После исследований специалистами центра «К» ССиП второго образца генетического материала (предположительно спермы злоумышленника, обнаруженной на клочках тканей и на обнажившихся костях в области таза останков Виолы Смелковой) результаты экспертизы, равно как и прочие материалы дела по ее исчезновению, засекречены. Копия передана в канцелярию спецподразделения «U-707».

– Уж там найдут!

– Ага. Там найдут. Если искать станут.

– Как это?

– А так. Одно ясно: не Смелков. А то бы его давно арестовали. – Пяткин глянул на дверь, сказал, понизив голос: – Она первая что ли? Вот тут недавно одна сотрудница Большой Библиотеки Книг, чудом выжившая после нападения, впала в амнезию, перестала кого-либо узнавать.

– Родных?

– Вообще! Вилку с ложкой путает. Не говоря о людях! И никаких эмоций на лице. А-ля синдром Мебиуса. Но!.. Как видит человека в форме, испытывает безотчетный страх до визга. Орет. А ведь благопристойная в прошлом женщина. В хоре пела пониженным сопрано.

1.

Как потомственным представителям категории «D», им была положена квартира не выше третьего этажа. И в этом была своя радость: макушка клена упиралась в самые окна. В кроне пели птицы.

Дворник Жорка, длинный и худой, раскрыв окно стандартной квартиры по 5-му Просторному Проспекту, 103, выглянул на улицу.

– Хорошо. Свой лес.

Он всякий раз говорил или думал об этом, когда вставал. Не мог не радоваться подарку судьбы.

В комнату вошла мать в легком белом платье в горошек. Она всегда очень просто одевалась, и всегда была красива. Жорка знал это. Он слышал это от людей. Отец любил ее, когда был жив.

– Встал? Любуешься птичками? – Сказала красивая мать.

– Они меня ждут, – сообщил Жорка, знавший, что и матери нравятся птицы. Их беспечный свист.

Возможно, свист был деловой, но Жорке казался беспечным. Все эти перещелкивания да трели.

– Ждут? – усомнилась мать.

– В окно заглядывают, пока я сплю.

– Зачем? Ведь ты же спишь.

– Им все равно. Им интересно. Бегают царапуче по подоконнику и постукивают в стекло. Или дерут кресло на балконе. Я слышу.

– Жорка! И когда ты вырастишь!?

– Я вырос давно. Вот подожди! Увидишь скоро. Еще и имя новое получу!

– А чем твое имя плохо? Станешь каким-нибудь Скратонием! Антонием все равно не быть. Антонии розданы по категориям «А», «В» и «С».

– Знаю. Скратоний – тоже неплохо. Благозвучно.

– Благозвучно. А еще поэт!.. – Покачала головой, передразнила: – Царапуче!..

Жорка недовольно сощурил глаз. Он бывает упрям по пустякам:

– Всё равно получу право на достойное имя. Не буду ждать выслуги лет!

– Дурачок! Нашел чем гордиться. Имя…– Ерошит ему волосы. – Пошевеливайся. Метла зовет!

Жорка не спешит. Его окутывает привычное иллюзорное состояние, он словно бы еще досыпает.

– А зимой сюда прилетал снегирь. Наверное, из темного бора. Ты видела снегирей?

– Их было много.

– А темный бор?

– Они растут в провинциях, по руслам высохших песчаных рек. И не такие уж темные.

Жорка улыбнулся своему зимнему снегирю:

– Он был, как розовое облачко на ветке.

Да, совсем как облачко. Стоял тусклый зимний день. Снегирь пламенел. Жоркино лицо белым пятном проступало за обмерзшим льдистым стеклом. Солнце клонилось к закату. Синицы беззвучно подскакивали на соседних ветках. За зимними рамами их свист был неразличим. Лишь мнился как далекое тающее попискивание.

Туманился зимний клен. Серело небо. И все вокруг было серым. И среди этого серого горело лишь одно пунцовое пятно. В ушах нарастала забытая мелодия. Хрустальные молоточки выстукивали, отодвигали время. Жорка увидел человека, лицо его проступало сквозь зимний иней. Человек улыбался и что-то говорил. Он любил этого человека. Очень давно.

– Уснул опять? – Голос матери вернул его от зимнего клена в комнату на третий этаж.

– Мы с ним видим зиму не как рассыпчатые снега и морозы, а как холод сердца.

– С кем?

Жорка скрестил руки на груди. Поглядел вдаль и вновь услышал хрустальные молоточки и ледяные колокольчики.

– Со снегирем.

– Вот как! Мудрено что-то.

– Это позволяет видеть мир иначе.

– Иди завтракать. Опоздаешь на работу. Чадо. Зачем снегирю твой дурацкий холод сердца? Ему зернышки нужны.

– Зимой ему дышится легко и просторно.

Жорка покосился на мать, не способную к проникновению в рандомные колодцы сущего и вновь уставился в окно.

– Вон по той веточке весной бежал сок. Сладкий и мутный. А потом он застыл и превратился в густой сироп. Его можно было грызть. Вместе с кожицей. Я грыз.

– Как заяц.

– Он сладкий и горький тоже. И с пыльцой.

– С тротуаров.

– Нет. Это особая, бархатная пыль. Пыльца бардовых цветов.

– Угу… – Многозначительно посмотрела на него мать.

Вновь взъерошила его волосы. Он уклонился недовольно.

Если человек полон невидимых звуков, его почему-то считают недотепой.