Чтение онлайн

А в чем суть? Иногда она задавалась этим вопросом. В том, что она едва не умерла от любовного недуга? И что в этом более удивительного: ее болезнь или выздоровление? Тот факт, что в конце концов ей это удалось – заново выбрать свою жизнь, заново родиться в полной, медленно заполняющейся пустоте?

Когда выросла ее дочь, Ирис стала напряженно следить за ее любовной жизнью, опасаясь подобной трагедии, но Альма довольствовалась короткими, поверхностными связями, что, конечно, тоже могло служить поводом для беспокойства, но все-таки не столь сильного. Так или иначе, она вовсе не склонна была делиться с нею своими проблемами. Да и сын ее выглядел спокойным и беззаботным рядом с девушкой, которая носит его трусы, и похоже, что такой ужас им в скором времени не угрожает, и можно уже перестать следить за юной парочкой. Боль тем временем постепенно успокоилась, оставив тело каким-то оглушенным. Ирис чувствовала, будто оно взирает на нее издалека, заставляя медленно подняться с дивана, усесться перед компьютером, как обычно, писать еженедельное обращение директора вместе с объявлениями и инструкциями, вопросами и ответами. О чем ей писать этим вечером? Может быть, попытаться вдохнуть жизнь в последние несколько учебных недель, между Днем памяти и праздником Шавуот, – в этот период всеобщей усталости, когда большая часть года уже позади, но еще далеко не конец, в период куда более судьбоносный, чем кажется, – ведь если что-то еще и может измениться, то оно изменится именно теперь, в электрическом поле между памятью и обновлением.

Уже долгие годы она не видела на часах такого времени: три часа сорок минут ночи. Невыносимое время. Уже долгие годы она строго соблюдала режим сна так, словно от этого зависела ее жизнь. К десяти она уже начинала готовиться ко сну.

– Погоди немного, к чему такая спешка? – иногда ворчал Микки, сидя перед телевизором. – Сейчас начнется фильм, его так рекомендовали Дафна и Гиди! – Или: – Этот сериал просто прелесть, тебе обязательно понравится!

А иногда он ничего не говорил, только провожал ее горестным взглядом.

– Я должна выспаться, завтра у меня напряженный день, с утра у меня назначено заседание, – объясняла она.

Но даже когда никакого заседания не было, она всегда приходила в школу самой первой. Стоя каждое утро у ворот, зимой и летом, она встречала учащихся, желала им доброго утра, помнила их всех по именам, обменивалась несколькими словами с их родителями. Но Микки это не впечатляло.

– Знаешь, ты здесь не единственная много работаешь. Не тебе одной рано вставать.

– Извини, Микки, я устала как черт, глаза слипаются, – пробормотала она, вывернувшись из-под его руки.

Ирис знала, его бесит не столько то, что она уходит спать так рано, сколько ее решение превратить комнату Альмы, несколько месяцев назад уехавшей из дома, в собственную спальню.

– Ничего личного, Муки, – попыталась она его успокоить. – Мне удобнее спать одной, вот и все. Этот совместный сон – просто первобытный обычай, люди только мешают друг другу, даже научные исследования это подтверждают. Тебе же самому не нравится, что я бужу тебя, когда ты храпишь!

Да, он, конечно, ожидал, что она будет с любовью принимать его храп, и, конечно же, не ожидал, что убежит в полуторную кровать Альмы и закроет дверь перед его носом.

– Я не хочу тебя обижать, просто мне надо выспаться. В конце концов, какое это имеет отношение к нашей близости? – твердила она, совершенно искренне веря, что никакого.

В самом деле! Можно подумать, что любовью занимаются во сне, что кто-то ведет во сне душевные разговоры! Так или иначе, когда Альма вернется, Ирис освободит ее комнату и вернется на двуспальную кровать. Но кто бы мог подумать, что Альма будет появляться так редко, в лучшем случае раз в месяц, и ее пустующая спальня станет постоянным домом для оставленных на прикроватной тумбочке вещей. Крем для век, стакан воды, носки – постоянно мерзнут ноги, – лосьон для рук, книга-другая – все это множилось и росло, пока Альма не выпалила во время своего последнего визита:

– Отлично, мама, ты завладела комнатой! Хочешь, чтобы я вместо тебя спала с папочкой?

Конечно, Ирис поспешно собрала свои вещи и сложила их на прежнее место, и уже решила, что у нее нет выбора и нужно вернуться спать к Микки, но с сожалением заметила, что все, что так раздражало ее раньше, теперь, после полной свободы, стало раздражать в сто раз сильнее. После бессонной ночи, проведенной с ним рядом, она почувствовала, что с нетерпением ждет, когда дочь наконец освободит постель и уйдет, вернется в квартиру в Тель-Авиве, которую снимала с подругой. А вечером, когда так и случилось, Ирис была уже настолько без сил, что так и не смогла толком поговорить с дочерью, узнать чуть больше о ее делах и о дальнейших планах, хотя Альма, скорее всего, сумела бы отвертеться от подобного разговора, даже если бы имела дело с гораздо более внимательной матерью, ведь у девчонки ни забот, ни планов, кроме как работать по ночам официанткой в том ресторане на юге города и отсыпаться днем.

Как у них выросла такая дочь, начисто лишенная малейших амбиций и устремлений? С раннего детства она не задерживалась ни в одном кружке, ничем не интересовалась, только часами сидела перед телевизором или перед зеркалом. Все эти годы она видела, как много работают ее родители, но так ничего и не усвоила. Даже если Ирис бы и удалось поговорить с ней в выходные, ее дочь, несомненно, только ухмылялась бы на все ее расспросы:

– Все ништяк, мама, успокойся, я уже не у тебя в школе, вернее, в полку. Они ведь у тебя там все маленькие солдаты.

– Если в нашей школе настолько ужасно, то почему же к нам очереди стоят? – поторопилась бы занять оборону Ирис, в подробностях восстанавливая так и не состоявшийся разговор, хотя в последние годы разговоры вроде этого начинались у них то и дело – отрывочные; вкривь и вкось; порожденные желанием сблизиться, но только отдалявшие их друг от друга; призванные внести ясность, но запутывавшие еще больше.

Она-то по наивности ожидала, что ее дочь будет гордиться ею, ценить дело всей ее жизни – получив проблемную школу в бедном районе, превратить ее в самую востребованную во всем городе! – и, конечно же, не ожидала всех этих насмешек.

– Похоже, им это подходит, а мне – нет, – отвечала Альма, глядя на мать с вызовом, снизу вверх.

Как она получилась таким заморышем? Все дочери подруг давно перегнали по росту своих матерей, и только Альма оставалась недомерком, хотя родители оба рослые.

В детстве она почти не ела, не помогли ни мольбы, ни угрозы. Только перед телевизором, когда дочка отвлекалась, иногда удавалось накормить ее, затолкнуть ей в рот ложечку омлета, кусочек сыра, овощную котлетку, и малышка рассеянно двигала челюстями, жевала и глотала, пока не встряхивалась, будто пробуждаясь ото сна, и не начинала яростно протестовать.

Как обливалось кровью сердце Ирис от этого тайного кормления! Будто дочь стояла на краю высокой крыши, и нужно было незаметно подкрасться к ней сзади и схватить ее прежде, чем та заметит. Каждая ложечка омлета на один шаг отдаляла ее падение с крыши. Молодой матери казалось, что худоба девочки свидетельствует против нее страшнее тысячи свидетелей, и Ирис боролась как могла, пока не родился Омер: его требовательное присутствие стало забирать столько сил, что продолжать все эти маневры, мольбы, посулы и угрозы стало невмоготу. Что, разумеется, оказалось к лучшему для всех. Девочка осталась в живых. Она, должно быть, ела все же достаточно, чтобы выжить, а в подростковом возрасте у нее даже развился здоровый аппетит, в то время как все ее подруги изводили себя голодными диетами. Но это произошло слишком поздно. Альма осталась маленькой и тощей, словно двенадцатилетний подросток, но превратилась в красавицу: дух захватывало от этих огромных черных, как виноградины, глаз и длинных прямых волос, от удивительного сочетания детского тела со зрелым, полным соблазна лицом.