Боль
Шрифт:
Все бы ничего — надорвалась, нутро будто болячка. Иной раз упасть бы в лопухи, да чтоб подольше не нашли. Ан, нет — паровоз под парами около склада! Машинист, креста на нем нет, матерщинник, лучше не связываться, но и тот плюнет — и вместе с бабами мешки с мукой в вагон таскает.
А где легче? В войну работа везде до седьмого пота. И никто ее за тебя не придет и не сделает.
Выпадали на мельнице и праздники. Мучная пыль штука вредная, куда хочешь пробьется. Как забьет механизмы, что те аж поскрипывать начинают, ток выключали. Пыль, где скребками, где щетками, — в берестяной туесок. Из нее разрешал директор лепешки печь.
Удалось однажды полакомиться и Венке.
Вот был обед! Лепешки, с пылу, с жару, горкой высились на выскобленном добела столе и по-домашнему надежно пахли хлебом. Женщины судачили без умолку и, кажется, не замечали гостя. А он и рад! Сначала стеснялся. Но мать, вся такая родная со своими гладко причесанными волосами и воткнутой в них давнишней-предавнишней гребенкой, ласково шептала:
— Ешь, Веня, ешь… Не робей…
Венка вспомнил было о сдобных булочках, которые мать пекла к пасхе и первомайским праздникам, но решил, что нет: тем, довоенным, булочкам далеко до нынешних лепешек! Булочки очень уж воздушные, проглотил — и не слышно. От лепешек, правда, на зубах подозрительно похрустывает, зато в животе тепло и уютно.
Однажды мать вернулась с работы раньше обычного. Достала из сундука теплое белье, стала штопать старенькую фуфайку. Венка учил уроки, и тому, чем она занимается, значения не придавал — мало ли работы по дому. Случайно взглянув, увидел — мать плакала. Спросил, обеспокоясь:
— Мамань, ты чего?
Соня проговорила дрогнувшим голосом:
— На Оку отправляют, сынок! Рвы против танков копать. Немец-то, слышь, с Тулы в обход Москвы собирается! Ты-то как, Веня? Не на кого мне тебя оставить…
— Что я, маленький! — обиделся Венка.
— Не такой уж и большой, — вздохнула мать и с горечью добавила: — А Прасковья вон Жилова откупилась! Справку дали, и что сердце, и что тяжелое нельзя…
— Как же так, мамань? — возмутился Венка. — Тетка Прасковья не старее тебя…
— Не знаю, сынок. Трудное это дело…
Откуда было знать Венке об участковом враче…
При эвакуации Вера Ивановна бросила все, успев положить в мужнин саквояж лишь самое необходимое. Податься ей было некуда, поехала к двоюродной сестре. Но та сама ютилась с ребятишками в махонькой заводской квартире.
Вера Ивановна не выдержала неудобств коммуналки и сняла комнатку в домике с садом у пожилых хозяев.
По вечерам, уткнувшись в провонявшую чужим духом подушку, горько рыдала. Весело жилось в Киеве! Шикарная квартира с ванной, поклонники, добрый и славный муж… Взамен — подумать только! — четверть буханки сырого, как глина, хлеба и мизерная ставка участкового врача.
Вера Ивановна осунулась, подурнела, округлости ее пышного тела опали как сугробы на весеннем солнце. Выкупая хлеб загодя, она к концу месяца осталась ни с чем, и дня через два голодной жизни решила с отчаянья устроить себе праздник, может, последний… Подкараулив, когда хозяйка ушла то ли на базар, то ли еще куда, проскользнула в горницу. Небритый хозяин подшивал около окна валенки. Конечно, он даже отдаленно не был похож ни на одного из ее поклонников, но откровенный ее замысел раскусил сразу.
— Ты эта… того… — Он испуганно замахал руками. — У нас этого добра у Ксюши сколько хошь! Хоть пруд пруди!
Вера Ивановна жалко, обессиленно заплакала от стыда и обиды и… попросила поесть. Хозяин поспешно отбросил валенок и, привычно и складно матерясь на войну и на всю эту проклятую жизнь, ушел за перегородку. Скоро вернулся и протянул Вере Ивановне большую еще теплую картофелину с лопнувшей кожуркой.
— Ты эта… того… поешь… А нам, — можа, спиртику?.. Болячки-то, небось, обмываешь? А ты больного не обмывай — сами заживут. Спиртику бы… А твое добро нам нашто? Я, вишь ли, того — к Ксюше привычный…
А на другой день, когда какая-то тетка попросила у нее справку об освобождении от тяжелого труда и сунула кусок сала, Вера Ивановна даже глазом не моргнула — взяла.
Вскоре тетка потребовала продления. Вера Ивановна, боясь разоблачения, выдала справки теперь уже и тетке, и ее здоровой, как гренадер, дочери. А они, оказывается, только тем и занимались, что спекулировали сахарином, мылом и чем придется.
В медицинской комиссии при военкомате, членом которой ее назначили, за ошибку в диагнозе можно было поплатиться головой, и она зря не рисковала. Но салом ее теперь было не взять. Предпочитала колечки, сережки, монеты с изображением российских венценосцев.
Когда стали посылать на строительство оборонительных сооружений, Вера Ивановна уже в первый день работы комиссии выписала не меньше двух десятков справок. Среди клиентов были и ее подопечные. Особенно понравилась ей Жилова. Уж очень та была щедра.
Утром Венка провожал мать. Он нес мешок с ее пожитками. Соня отплакала свое за длинную ночь, все передумала, и сейчас шла, как солдат в отступлении, не выбирая дороги. На плече, как винтовка, лопата.
По еще незаснеженной земле ветер перегонял жухлую листву. Тускло блестели покрытые льдом лужи. Мутнело холодное солнце.
Народ стекался на площадь. Строились в колонны. В колонне, где мать, одни женщины. В соседней, справа — парни и девчата из техникума. Слева — пацаны из ремесленного училища. Этих можно узнать без труда по телогрейкам и кокардам на шапках в виде сложенных крест-накрест молоточка и гаечного ключа. Стоят хмурые, важные, словно все теперь зависит только от них.
Перед трибуной, под бархатным знаменем — заводские. Там не толкаются, чтобы согреться, не играют «в жучка», как студенты. На всех новенькие брезентовые рукавицы, отчего у колонны нарядный вид. Позади полуторка, загруженная лопатами, кирками.
С краю разный люд: домохозяйки, старики, подростки. Шум, толкотня, как на базаре… Руководители колонн охрипли, созывая своих, и туда заторопился военный в заляпанной внизу шинели. Пора начинать.
На трибуне седовласый сутулый мужчина в легоньком не по погоде пальтишке подошел к микрофону. Постучал ноготком: в громкоговорителе щелкнуло. Колонны замерли, и Венка услышал, как плещутся на ветру флаги.
— Товарищи! Митинг, посвященный сооружению неприступного рубежа обороны столицы…