Чтение онлайн

Белокурая женщина шла вдоль стен площади Каролина в сторону улицы Дженнаро Серры. Холодный ветер с моря толкал ее в спину, но она не торопилась. Остальные немногочисленные прохожие спешили скорее оказаться в своих теплых домах. А она, в отличие от них, не имела никакого желания стоять под взглядом, который проникал внутрь ее, в поисках спрятанных чувств.

Она хорошо научилась скрывать свои чувства, прятаться. Нельзя, чтобы все открылось и все узнали, что произошло. Она все медленнее шла вперед в слабом свете фонарей и чувствовала на себе руки своего любовника. Вспоминала его лицо, голос, частое дыхание. Думала о словах, которые они говорили друг другу, о планах и обещаниях. «Как такое могло случиться?» — спрашивала она себя. И как ей теперь скрыть от мужчины, что она любит другого и мечтает уйти от него с тем, другим?

Женщина провела ладонью по лицу, под шляпой, скрывавшей ее прекрасные глаза. Да, она плачет. Надо держать себя в руках, она слишком близко к дому. Перед ее глазами уже мелькнула темная громада церкви Санта-Мария дельи Анджели, которая высится в верхней части холма Пиццофальконе.

Скоро она предстанет перед мужчиной, который любит ее настолько сильно, что понимает, о чем она думает. Она раскаивалась, страдала из-за него и из-за своего предательства. Она должна сделать так, чтобы никто не узнал правду. Должна защитить его от позора.

Женщина ускорила шаг и снова спросила себя: что же произошло?

Ричарди закрыл за собой дверь спальни. Так он поступал каждый вечер, а перед тем, как лечь в постель, снова приоткрывал, чтобы услышать тяжелое дыхание няни Розы и убедиться, что та послушалась его и отправилась спать. Он переоделся в халат, натянул сетку на волосы и погасил свет. Подошел к окну и раздвинул занавески. Небосвод был так чисто подметен сильным северным ветром, что блестел, как зеркало. В этом ясном небе сияли четыре ярких звезды, но комиссар хотел, чтобы на него падал не их свет, а слабый луч лампы, стоявшей на столике в окне соседнего дома напротив его окна. Столик рядом с креслом, в кресле молодая женщина что-то увлеченно вышивала. Это был ее личный уютный уголок в большой кухне. Ричарди уже знал, что зовут соседку Энрика и она старшая из пяти детей в семье, а их отец торгует шляпами. Одна из сестер Энрики уже замужем, имеет маленького сына и живет с мужем в том же квартале. Да, семья у них большая. Девушка вышивала левой рукой и была погружена в свои мысли. На ней очки в черепаховой оправе. Еще Ричарди знал, что она слегка наклоняет голову, когда на чем-то сосредотачивается. И движения у нее плавные и изящные, хотя, беседуя с кем-нибудь, она не знает, куда деть руки. И она левша. Кроме того, она иногда смеется, когда играет с маленькими братьями или с племянником. А иногда плачет, когда находится одна и думает, что ее никто не видит.

Не проходило и вечера, чтобы комиссар не подходил ненадолго к окну, становясь на время отражением жизни Энрики. Это тот единственный вид отпуска, который он позволял своей израненной душе. Он видел ее за ужином, слева от матери, спокойную и любезную с родными. Видел, как она слушала радио, тогда ее лицо выражало сосредоточенность и внимание. Как она слушает пластинку через монументальный граммофон — с восторгом и намеком на улыбку. Как читает, наклонив голову и облизывая палец языком, когда надо перевернуть страницу. Спорит с другими, спокойно и упорно отстаивая свою правоту.

Ричарди ни разу не говорил с ней, но был уверен, что никто не знает Энрику лучше, чем он.

Он никогда бы и не подумал, что это случится. Однажды в воскресенье няня не смогла купить зелень с тележки у торговца с Каподимонте, и Ричарди пошел сам, повернулся, чтобы идти назад с пучком брокколи под мышкой, и оказался лицом к лицу с Энрикой. Он до сих пор вздрагивал, вспоминая странное чувство, которое испытал тогда, — смесь удовольствия, смущения, радости и ужаса. Потом он сотни раз видел перед собой в полудреме — перед тем, как уснуть, или сразу после пробуждения — эти глубокие черные глаза. Он тогда убежал, но сердце прыгало у него в груди, а удары крови отдавались громким стуком в ушах. Бежал, роняя по пути брокколи, прикрыв глаза, чтобы удержать в памяти эти длинные ноги и намек на улыбку, который, кажется, увидел мельком.

«Разве я могу заговорить с тобой? Что я могу дать тебе кроме страданий из-за того, что ты постоянно будешь видеть меня измученным?»

Энрика внутри маленького конуса света продолжала вышивать, ничего не зная о мыслях и чувствах комиссара.

Перед тем как погрузиться в сон, Ричарди еще раз вспомнил паяца и его полную отчаяния последнюю песню: «Я хочу крови, даю волю гневу, ненавистью закончилась вся моя любовь»…

Что может заставить человека петь в последнюю минуту жизни? Вецци готовился выйти на сцену и повторял свою партию. И почему он плакал? Ричарди хорошо помнил след от слезы на гриме.

А может быть, певец плакал от какого-то чувства, которое навеяла эта опера? Но если так, от какого? Что особенного в этом представлении? И почему через час после начала спектакля исполнитель главной партии еще только накладывал грим?

Он должен понять больше. Проникнуть во внутренний мир Вецци и вглубь его необычной профессии, которая сплошь вымысел и притворство. Надо попросить помощи у того священника.

Ветер тряс оконные рамы. Под этот шум Ричарди уснул и увидел неясный сон: паяц со слезами на лице, перед ним ладонь, которая что-то вышивает. Ладонь левой руки.

На следующее утро холодный ветер не стих. По небу мчались тучи, черные и тяжелые, а лучи солнца освещали в промежутках между ними то один, то другой участок города. Словно кто-то направлял наугад прожектора, которые высвечивали подробности пейзажа, не обязательно важные. По пути в полицейское управление Ричарди видел, как мужчины гнались за своими унесенными ветром шляпами. Босые дети, не замечая холода, играли в парусники, выступая в роли собственно кораблей, тряпки над их головой служили парусами. Нищие кутались в свои лохмотья и пытались укрыться в воротах особняков, но сторожа не желали проявлять терпимость и прогоняли их оттуда.

Ричарди думал о том, как сильно может меняться город с переменой погоды. При холодном ветре и слабом освещении старые особняки, где бурлила жизнь, превращались в темные пещеры, а строящиеся новые здания выглядели как памятники одиночеству и упадку.

Когда он пришел на работу, перед входом стоял курьер его шефа, заместителя начальника управления Гарцо. Этот маленький человечек переминался с ноги на ногу, энергично потирая ладонь о ладонь — от холода и от хорошо заметной тревоги.

— А, доктор Ричарди! Наконец-то вы пришли! Я уже замерз, и еще этот ветер… Доктор Гарцо просит вас сейчас же зайти к нему в кабинет.

Фамилия курьера была Понте. Один из тех сотрудников, которые испытывали к комиссару много уважения и немного суеверного страха. Понте всегда избегал встречаться с ним взглядом и попадаться ему на пути. Вот и сейчас курьер смотрел то на землю, то на небо, то вбок и лишь время от времени бросал быстрый взгляд на собеседника. Ричарди это раздражало, возможно, потому, что он догадывался о причине такого сильного волнения, хотя, не исключено, ему было трудно понять по лицу курьера, о чем идет речь.

— В этот час? Обычно до десяти часов на этом этаже нет никого, кроме меня. Хорошо. Сейчас приду, только сниму пальто.

— Нет, доктор! Пожалуйста, не уходите! Заместитель начальника сказал: «Я хочу немедленно видеть его в своем кабинете». Я жду здесь с половины восьмого! Прошу вас, доктор, иначе он на меня рассердится!

— Я уже сказал, мне надо сначала снять пальто. Вы и заместитель начальника должны подождать. Пожалуйста, дайте мне пройти.

Резкий тон и пронзительный взгляд комиссара заставили Понте отпрыгнуть, курьеру явно стало не по себе. Ричарди с полнейшим спокойствием вошел в свой кабинет, повесил пальто в шкаф из темного дерева, поправил прическу и лишь после этого пошел по коридору вслед за взволнованным курьером.

Честолюбивый Анджело Гарцо всю свою служебную деятельность, да что там, всю свою жизнь подчинил желанию сделать карьеру. Ему вот-вот должно было исполниться сорок лет, и он, как говорится, землю рыл, чтобы получить должность начальника в каком-нибудь управлении, пусть даже маленьком.

Он думал, что имеет для этого все необходимые качества: представительную внешность, отличные связи, идеальное происхождение, усердие на работе, членство в фашистской партии, участие в каждой политической кампании, умение услужить начальству, твердость с подчиненными и организаторские способности. Он постоянно и старательно выставлял себя напоказ, имел не слишком светские манеры и считал себя достаточно симпатичным человеком. На самом деле был абсолютной бездарностью.

К нынешней должности он пришел через доносы, коварство и прислуживание начальству, но в первую очередь благодаря умелому использованию способностей своих подчиненных.

Так что, когда Ричарди появился на пороге его кабинета в сопровождении курьера, Гарцо принял комиссара именно с расчетом использовать его мастерство.

— Дорогой, милейший Ричарди! Я вас ждал с таким нетерпением! Прошу вас, входите.

Гарцо вышел из-за письменного стола, на котором не было ничего лишнего, разве что лист бумаги в самом центре. Он метнул в курьера Понте испепеляющий взгляд и прошипел:

— Я тебе говорил — сейчас же! Убирайся отсюда!

Ричарди вошел и быстро огляделся. По размеру кабинет Гарцо ничем не отличался от его собственного, но выглядел совершенно иначе. Здесь все было расставлено очень аккуратно, никаких стопок отчетов и старых папок для бумаг. Позади письменного стола — большой книжный шкаф, заполненный строгого вида книгами по законодательству и праву, но совершенно ясно, что хозяин кабинета к ним никогда даже не прикасался. На подголовнике кресла на фоне коричневой кожи зеленым цветом выделялась салфетка из мягкой ткани. Перед письменным столом стояли два кресла поменьше, обитые темно-красной кожей и с маленькой подушкой на сиденье. На низком маленьком шкафчике стояла большая ваза для цветов, в нем самом стояли хрустальная бутылка и четыре маленькие ликерные рюмки. На стенах, кроме двух положенных по приказу портретов, висело благодарственное письмо, адресованное полицейскому управлению Авеллино. Значит, Гарцо незаслуженно присвоил себе чужую награду.

На письменном столе кроме бювара, обтянутого зеленой кожей, и ножа для разрезания бумаг стояла фотография некрасивой, но улыбчивой женщины и двух серьезных мальчиков в матросских костюмах.

Из всего этого великолепия Ричарди позавидовал хозяину кабинета только из-за фотографии.

В коридорах управления говорили, что жена Гарцо — племянница префекта Салерно, и этот брак во многом помогал его продвижению по службе. «Но, что бы там ни было, в твоей жизни есть улыбка, — подумал Ричарди. — А в моей только рука, которая вышивает, а я гляжу на нее издалека. Из слишком дальнего далека».

Гарцо ласково, почти льстиво заговорил хорошо поставленным голосом, сопровождая слова жестами:

— Прошу вас, садитесь и будьте как дома. Я ведь хорошо знаю, Ричарди, что вы можете думать, и, очевидно, полагаете, что вам не хватает открытой похвалы начальства, ваш труд недостаточно высоко ценят, хвалебные отзывы достаются не вам. Я также знаю, что после блестящего и быстрого раскрытия преступления в Карозино вы ожидали, что синьор начальник управления объявит вам благодарность. Но он в тот раз предпочел передать через мою скромную персону похвалу всему мобильному отряду.

Однако всегда твердо помните: мое высокое мнение о вас и мое к вам уважение от этого не стали меньше. Если обстоятельства сложатся удачно, я сумею на деле доказать вам, как сильно ценю ваше сотрудничество.

Ричарди, слушая его, хмурился. Он отлично знал цену этим лживым словам. Гарцо считал Ричарди угрозой, соперником, который может занять его место. Он охотно избавился бы от этого странного молчаливого человека, взгляд которого острее бритвы, который не имеет друзей и никому не открывает душу. Говорят, нет у него ни любви или привязанности, ни каких-либо особенных сексуальных предпочтений, которые могли бы сделать его уязвимым. И, к сожалению, он талантлив, этот человек. Распутывает сложнейшие на первый взгляд дела с какой-то сверхъестественной легкостью. Сам Гарцо не смог бы разобраться в обстоятельствах иных преступлений, даже ради собственной выгоды. Поневоле поверишь гуляющим по управлению слухам о том, что Ричарди водится с самим дьяволом и тот рассказывает ему о своих злодействах. Гарцо думал, что для того, чтобы так хорошо понимать преступников, человек должен быть немного преступником, а сам он по натуре честен и потому ничего не смыслит в преступлениях.

— Вы искали меня? — прервал его Ричарди.

Гарцо, похоже, возмутился грубостью комиссара. Но лишь на мгновение. Потом снова заговорил мягким, умиротворяющим тоном:

— Вы совершенно правы, нам нельзя зря терять время. Мы люди действия. Итак, вчерашний вечер в театре Сан-Карло. Я там не был ввиду срочных дел на работе. У меня тоже никогда нет времени на развлечения. Я узнал, что вы вовремя оказались на месте. Поздравляю вас! Значит, вы тоже работаете допоздна. Вместе с бригадиром из вашего отряда… как его фамилия?.. да, Майоне. Как все было? Я слышал, вы вели себя… я бы сказал, резковато. Я хорошо знаю, иногда это необходимо. Но, черт возьми, там находились синьор префект, князь д\'Авалос, господа из семейств Колонна и Санта-Северина! Неужели не нашлось иной возможности обойти этот сбор анкетных данных? Иногда вы, Ричарди, бываете слишком… прямолинейным. Вот что я скажу, вы такой умелый сотрудник, но надо бы вести себя дипломатичней, особенно с теми, чье мнение что-то значит. На вас поступили жалобы. Управляющий театром Спинелли тоже жалуется. Этот педерастишка имеет влиятельных друзей.

Ричарди выслушал все это молча. На лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы вполне могли бы передать это дело кому-нибудь, доктор. Я работаю так. Если не ошибаюсь, это согласуется с процедурой.

— Конечно согласуется! И я совершенно не собираюсь передавать это поручение другим. Никто не сможет справиться с этим делом лучше вас. Именно поэтому я и велел найти вас так быстро. На какой стадии расследование?

— Мы начинаем сегодня утром. Снова осмотрим место происшествия и выслушаем свидетелей. Будем работать непрерывно.

— Непрерывно? Вот именно! Отлично! Я буду с вами откровенен, Ричарди. Это крупное дело, крупней, чем мы можем себе представить. Этот певец… Вецци… похоже, был величайшим в своей профессии. Любители оперы его обожали. Гордость нации. А в наше время гордость нации дороже всего… Кажется, сам дуче восхищался им и ходил его слушать, когда Вецци пел в Риме. Говорят, он сравним с самим Карузо, а возможно, и выше. И то, что он убит в нашем городе, привело власти в ужас. Но, говоря начистоту, для нас еще не все пропало. Если мы найдем виновного со свойственной вам быстротой и полностью докажем его вину, как это умеете делать вы… в общем, это позволит мне… нам… сразу обратить на себя внимание первых лиц государства. Вы понимаете это, Ричарди?

— Я понимаю, доктор, что умер человек. И не просто умер, а убит, значит, существует убийца, свободно разгуливающий по городу. Мы будем работать столько, сколько нужно, как всегда. И сделаем все, что должны сделать, как всегда. Не теряя времени — если не теряем его сейчас.

На этот раз Гарцо не мог не заметить холодной и ядовитой издевки в словах комиссара.

— Послушайте, Ричарди, — заговорил он, на морщив лоб, — я не намерен терпеть, чтобы со мной говорили без должного уважения. Я вызвал вас, чтобы сказать, насколько это важное расследование, прежде всего, для вашего блага. Если вы потерпите неудачу, знайте, я без колебаний возложу ответственность за нее на вас. Я не стану рисковать своей карьерой из-за ваших ошибок. Работайте хорошо, и всем будет хорошо. Будете работать плохо — поплатитесь за это. Видите это? — Гарцо указал на листок, лежавший на письменном столе. — Это телефонограмма министра внутренних дел. Он велит нам сообщать ему о любом, даже малейшем движении вперед в этом расследовании. Даже о малейшем! Вы меня поняли, Ричарди? Будете отчитываться передо мной о проделанной работе, о каждом новом шаге. Синьор начальник управления в свою очередь будет отчитываться перед Римом. Приостановите работу над всеми другими делами, которыми занимаетесь.

Наконец Ричарди снова слышал настоящего Гарцо.

— Как всегда, доктор, — ответил он. — Я буду вести это дело как обычно и проявлю к нему все необходимое внимание.

— Я в этом не сомневаюсь, Ричарди. Ничуть не сомневаюсь. Можете идти.

За дверью стоял курьер Понте. Он снова старательно отвел глаза в сторону, чтобы не смотреть на комиссара.

Дон Пьерино служил заутреню в семь часов, так ему нравилось. Ему было приятно видеть глаза людей, искавших Бога перед тем, как начать еще один день войны за жизнь. В этот час скамьи не делились по социальным признакам, мужчины и женщины из разных слоев общества сидели рядом, одетые по-разному, но с одним и тем же чувством в душе.

Кроме того, в это утро погода была странная и прекрасная. Ветер громко завывал в узком центральном нефе. Свет, проникавший внутрь через высокие окна, то исчезал, то появлялся снова, будто давал людям понять, что он здесь недаром, его надо добывать утомительным трудом, как плоды земли и хлеб насущный.

Закончив мессу, дон Пьерино надел пальто и, держа шляпу в руке, пошел в полицейское управление по соседству на встречу с комиссаром. Со вчерашнего вечера священник много думал о его напряженном взгляде и о том, что увидел в его глазах.

Внимание к ближним у него было от природы, а служение церкви, кроме того, научило дона Пьерино распознавать чувства, скрытые за выражением лица, за словами, которые подсказаны обстоятельствами. Так маленький священник научился вести два разговора сразу, словесный и зрительный. И предлагал помощь тем, кто нуждался в ней, но не находил сил попросить.

Глаза комиссара — грозные зеленые глаза — были как окна, за которыми видна буря.

Дон Пьерино вспомнил, как он сразу после принятия сана помогал врачам в старой больнице в Ирпино. Там в одной комнате держали под замком детей, больных заразными болезнями. Двери комнаты были стеклянные, и один мальчик, больной холерой, все время стоял у этого стекла и смотрел, как играют более удачливые ровесники. В глазах мальчика застыло такое же отчаяние, как у комиссара. По маленькому запотевшему пятнышку влаги, которое оставалось на двери от дыхания ребенка, угадывалось чувство отделенности от всех, непереносимое одиночество, тяжесть приговора, который обрекал его оставаться на краю жизни других и никогда не участвовать в ней.

Шагая навстречу ветру, священник вдруг понял, что ему будет приятно встретиться с этим сыщиком. Его ум и отчаяние вызывали любопытство дона Пьерино.

Ричарди встретил его у двери своего кабинета и приветствовал коротким сильным рукопожатием. Даже не сделал вид, что собирается поцеловать руку. Он усадил дона Пьерино за свой письменный стол. Священник заметил, что на столе нет ни фотографий, ни предметов, которые говорили бы что-то о жизни того, кто здесь работает. Только странное пресс-папье — кусок почерневшего полурасплавленного железа, из которого выступало стилизованное металлическое перо, словно для того, чтобы облагородить этот обломок.

— Какая странная вещь, — сказал священник и ласково провел рукой по пресс-папье.

— Кусок гранаты, привезенный с войны, — объяснил комиссар.

— Вы воевали?

— Нет, я был слишком молод. Я родился в 1900 году. Мне привез ее старый друг. Эта граната едва не убила его, и он захотел сохранить часть ее на память. Что не убивает, то укрепляет. Есть ведь такая поговорка, верно?

— Да, есть. Но помощь тоже укрепляет. Помощь людей и Бога.

— Когда она есть, падре. Когда есть. Так что вы можете рассказать про вчерашний день? Вы подумали об этом? У вас не возникли предположения о том, что могло произойти? Возможно, есть версии по поводу того, кто мог это сделать?

— Нет, комиссар, я никогда не смог бы представить себе нечто подобное, даже если бы захотел отождествить себя с тем, кто это сделал. Поверьте мне, не хочу. И потом — такой голос! Как можно даже представить себе, что ты гасишь его навсегда? Это был дар нам всем напрямую от Предвечного Отца.

— Почему, падре? Он был таким хорошим певцом, этот Вецци?

— Не просто хорошим, а небесным! Мне нравится думать, что у ангелов, которые поют хвалу Господу в раю, такие же голоса, как у Вецци. И если бы это было так, никто бы не боялся умереть. Я слышал его два раза — в «Трубадуре» Верди и «Лючии ди Ламмермур» Доницетти. Разумеется, он пел Манрико в первом случае и Эдгара во втором. Вам надо было бы услышать его, комиссар. Он вырывал сердце у человека из груди, уносил его на небо, купал в лучах луны и звезд и возвращал сияющее и обновленное. Когда он заканчивал петь, я обнаруживал на своем лице слезы, хотя не замечал, как плакал. Когда я вчера увидел его близко возле себя, у меня дрогнуло сердце.

Ричарди слушал, сложив руки и неотрывно глядя поверх ладоней на священника. Он видел детский восторг дона Пьерино и спрашивал себя, как опера, вымысел, может вызвать подобное чувство. Комиссар даже немного позавидовал своему собеседнику, этого состояния души — глубокой сердечной теплоты — он сам не испытает никогда.

— А как он пел на этот раз?

— Дело в том, что он еще не пел. Вчера было первое представление, он выходил во втором отделении.

— Как получилось, что он не участвовал в представлении. Кто в таком случае пел?

— А! Понимаю ваше недоумение. Я с самого начала должен был вам объяснить, в чем дело. Так вот, обычно на сцене представляют одну оперу, три акта или больше. Но вчера давали две — «Сельская честь» Масканьи и «Паяцы» Леонкавалло. Обе написаны примерно в одно и то же время — «Честь» в 1890-м, а «Паяцы», кажется, в 1892-м.

— И Вецци пел только в одной из двух?

— Да, в «Паяцах». Он поет… пел бы Канио, главную партию. Это трудная роль, я читал, что в ней он был еще более величественным, чем обычно.

— Значит, эта опера вторая по счету.

— Да. Их обычно так и ставят: сначала «Честь», а «Паяцы» увлекательнее и красочнее, поэтому артистам легче захватить внимание зрителей. С точки зрения музыки я лично предпочитаю «Честь», в ней необыкновенное интермеццо. Хотя в «Паяцах» несколько прекраснейших арий, и как раз в партии Канио. Вецци никогда не стал бы петь, например, Турриду из «Чести».

Ричарди слушал его с величайшим вниманием. Он глотал информацию, как изголодавшийся человек еду, и размышлял о том, какие ситуации могли возникнуть в театре в вечер преступления.

— Но труппа, кроме исполнителей главных ролей, одна и та же?

— Это возможно, но обычно так не бывает. В данном случае у Вецци была труппа, собранная специально для него, а «Честь» исполняла труппа, которая часто выступает в Сан-Карло. Обычно их спектакли проходят так себе, не позорно, но и без особых похвал. В этот же раз они играли по-настоящему прекрасно, великолепный сюрприз. Жаль, потом события отодвинули его на задний план. Этот вечер запомнят уж точно не из-за спектакля.

— Значит, репетиции проходили раздельно? И две труппы никогда не соприкасались одна с другой?

— Никогда, если не считать нескольких репетиций оркестра, во время которых музыканты изучали и повторяли отдельные связки и несколько сцен. Трудно представить ситуацию, когда две труппы перемешались бы. Во время спектакля между двумя представлениями у них тоже достаточно времени, чтобы оказаться рядом, но недостаточно для общения. Разумеется, многие знакомы между собой, обстановка располагает.

— Да, оркестр! Он общий или нет?

— Оркестр общий. Это оркестр театра со своим главным дирижером. Дирижер, мало сказать хороший профессионал, еще и дворянин. Маэстро Марио Пелози. Кажется, в прошлом он был очень знаменит, можно сказать, второй Тосканини. А потом блестящая карьера вдруг оборвалась. Но он очень достойно руководит оркестром, а Сан-Карло — один из величайших театров в мире.

— А эти две оперы? Расскажите мне что-нибудь об их сюжетах.

— Значит, оперы. У них похожие сюжеты, почти одна и та же тема, хотя трактуется по-разному. «Сельская честь» написана по мотивам новеллы одного писателя, его фамилия Верга, действие происходит на Сицилии в пасхальное утро. Опера одноактная с интермеццо, о котором я вам уже говорил. Турриду поет тенор, он помолвлен с Сантуццей, но продолжает любить свою прежнюю подружку Лолу. А у той есть муж Альфио, по профессии возчик, это партия баритона. То есть две пары, одна старая любовь и две новых. Сантуцца из-за печали и ревности рассказывает Альфио про своего жениха и Лолу, и в конце оперы оскорбленный муж убивает Турриду на поединке. На мой взгляд, в этой опере самые красивые партии женские: Лола, Сантуцца и Лючия, мама Турриду.

А действие «Паяцев» происходит в Калабрии. Продолжается она примерно столько же, сколько «Честь». В этот край приезжает труппа бродячих актеров. Главный у них Канио, это партия для тенора, и эту роль должен был исполнять Вецци. По характеру этот Канио совсем не весельчак, даже наоборот, хотя играет на сцене роль паяца. В жизни он бешено ревнует свою жену Недду, которая в спектаклях играет Коломбину. Недда действительно изменяет ему с Сильвио, богатым юношей из этого края. В конце происходит прекраснейшая драматическая сцена — персонажи переходят от актерской игры к реальной жизни, Канио срывает с себя театральный костюм и убивает Недду и ее любовника. Кроме музыки, в этой опере хороша именно эта смесь правды и сценического вымысла. Пока не пролилась кровь, люди не понимают, играют актеры или все происходит на самом деле.

Как видите, комиссар, в обоих случаях те же самые темы — ревность, любовь и смерть. К сожалению, они часто встречаются и в повседневной жизни, верно?

— Возможно, да, падре. Но, возможно, в повседневной жизни есть еще и другие сложности, например голод. В ваших операх есть хоть слово о голоде? Вы, падре, должно быть, знаете, как много голода в преступлениях. Но вернемся к Вецци. Каким он был в жизни, насколько вам известно? Добрым?

— Не знаю. Как правило, благодаря помощи моего прихожанина Патрисо, который сторожит вход из садов, я присутствую на репетициях, когда могу. Особенно на генеральных, когда артисты играют в костюмах. Но в этот раз на репетицию «Паяцев» не допустили никого. К Вецци проявляют много внимания, даже говорят, что он любимый тенор Муссолини.

— Да, я об этом слышал. Достаточно, падре. Очень вам признателен. Если мне понадобится от вас еще какая-нибудь информация, могу я вас тогда побеспокоить? Я ведь уже говорил вам, что мало знаю об этих вещах.

— Разумеется, можете, комиссар. Но позвольте мне сказать вам одну вещь, возможно, вам стоило бы немного послушать оперу. Вы бы увидели, каким красивым может быть выражение чувства.

К удивлению дона Пьерино, в зеленых глазах Ричарди промелькнула тень огромной боли. Не болезненное воспоминание, а боль как состояние души. Словно сыщик всего на мгновение приоткрыл самую заветную часть своей души.

— Я знаю, что такое чувства, падре. И в моей душе их достаточно много. Спасибо. Вы можете идти.

В дверях дон Пьерино столкнулся с Майоне.

— Добрый день, падре. Вы уже закончили читать свою лекцию об опере?

— И вам добрый день, бригадир. Да, я дал комиссару несколько справок, но не думаю, что он когда-нибудь станет завсегдатаем Сан-Карло. Если вам понадоблюсь, я в своей приходской церкви.

Майоне поприветствовал комиссара почти по-военному, затем сел и заговорил:

— Итак, комиссар. Вот свидетельские показания, добытые вчера вечером. Это список тех, кто был на сцене в «Сельской чести», и музыкантов оркестра. Доктор Модо ждет нас у себя в больнице сегодня в начале дня, но не раньше двенадцати. Он сказал, что Вецци умер самое раннее за час до того, как тело было обнаружено. Значит, смерть наступила во время первого отделения, когда шла «Сельская честь». Следовательно, певцы из «Чести» и оркестранты исключаются из числа подозреваемых, верно? Какие передвижения они совершали во время оперы? А вот список тех, кто участвовал в «Паяцах». По-моему, их мы должны хорошо проверить.

— Мы все должны хорошо проверить. А служащие?

— Мы повидались со всеми. Тех, которые имели доступ в гримерные, мало. В эту часть театра вообще допускают мало народу, но, как сказал мне швейцар, когда приезжает Вецци, она становится похожа на дорогую гостиницу. Кажется, Вецци требовал, чтобы каждый раз, когда кто-то появлялся на пороге комнаты швейцара, тот спрашивал у него, впустить того или иного человека или нет. Поэтому мы можем исключить тех служащих, которые занимаются зрителями, официантов и тому подобных.

Ричарди хорошо знал, что Майоне подробно проверил эти данные перед тем, как прийти к нему. Этим данным он мог доверять.

— С кем мы встретимся сегодня утром в Сан-Карло?

— С управляющим обязательно. Он вчера был как сумасшедший, метался во все стороны, выражал недовольство, очень нам досаждал. Сердился, говорил, что добивается, чтобы у вас забрали это дело. Еще будут оркестранты, они мне сказали, что по контракту должны репетировать каждый день. Мы закрыли для доступа только область гримерных, участок садов Королевского дворца под окном и боковой вход. Значит, они могут работать между сценой и залом. Кроме того, мы вызвали близких Вецци — его импресарио, некоего Марелли из Северной Италии, и жену Вецци, бывшую певицу из города Пезаро, Ливию Лукани. Мы хотели узнать, когда они смогут забрать труп для похорон. Сейчас они уже едут в Неаполь, выехали ночью и сегодня вечером прибудут на вокзал.

— Я хочу поговорить с ними, как только они приедут. А теперь идем в театр.

В коридоре стоял продрогший, как обычно, Понте — курьер Гарцо. Увидев Ричарди и Майоне, он подошел к ним и сказал:

— Доктор, заместитель начальника хотел бы, чтобы вы… если можете… зашли к нему на минуту.

— Не могу! Может быть, зайду на обратном пути. Я веду расследование, не теряя ни минуты, он сам так приказал. Передайте ему от меня привет.

И друзья ушли. Курьер застыл на месте, в прямом смысле — от холода, в переносном — от ужаса. Ему придется принять на себя гнев Гарцо.

Ричарди не хотел зря терять драгоценные часы, слишком хорошо знал, что раскрытие преступления — это игра на время, в которой вероятность успеха уменьшается с каждой минутой. Один старик-комиссар, с которым он когда-то работал, утверждал, что через сорок восемь часов после преступления убийцу уже невозможно найти, если только он сам не явится с повинной. А такое случалось лишь в тех редких случаях, когда голос совести превращался в оглушительный крик, от которого душа убийцы летела прямо в ад. Чаще, намного чаще желание избежать ада на земле, то есть наказания от людей, оказывалось сильнее этого голоса.

Ричарди вспомнил, как два года назад один ранее судимый мужчина, который был снова задержан за кражу, молчал, пока ему не объявили запрет на выезд из города. Тогда он вдруг выхватил пистолет у одного из полицейских, которые его конвоировали, и, не раздумывая, выстрелил себе в висок, убив одной пулей себя и второго конвоира, стоявшего с другой стороны.

Потом Ричарди много месяцев видел в углу двора призраки этих двоих. Арестованный вопил, что тюрьма — это ад и он туда не вернется, а полицейский звал жену и сына. У обоих в правом виске была большая дыра. Из выходного отверстия от пули вытекала смесь мозга и черной крови.

За стенами управления город кружился под мощными порывами ветра. Они были так сильны, что прохожие не могли пересечь открытое пространство и передвигались вдоль стен, а не через улицу или площадь. Тяжелые вагоны трамваев, казалось, раскачивались из стороны в сторону на рельсах под хлесткими порывами. Кучеры редко проезжавших карет сидели на облучках согнувшись и крепко сжимали в руках плеть. В воздухе пахло дровами из печей и лошадиным навозом. Эти запахи снова возникали при каждом порыве ветра. Деревья вдоль улиц трясли кронами, их сломанные ветки и большие зеленые листья то поднимались, то падали, как осенью, хотя до нее было еще далеко.

Ричарди и Майоне подходили к театру Сан-Карло. Как всегда, бригадир упорно шагал следом за комиссаром, а тот шел впереди без шляпы и смотрел вниз. Он думал о сюжетах опер, о которых узнал от священника. «Тебе так нравятся твои чувства в масках, падре? Что такого красивого есть в людях, которые убивают один другого ножом и при этом поют? Если бы мог, я показал бы тебе кое-что. Ты знаешь, сколько времени длится эхо от удара ножом? Нет ничего красивого в человеке, который на протяжении многих месяцев каждый день орет о своей ненависти, и при этом у него постоянно вылезает наружу кишка из дыры в животе».

Театр создавал совсем другое настроение, чем накануне. Свет погашен, в помещениях убрано. В роскошном вестибюле холодно и тихо. Молодой репортер, который сидел в маленьком кресле, закутавшись в толстое пальто, мгновенно вскочил с места, словно в нем распрямилась пружина.

— Здравствуйте! Вы комиссар Ричарди? Я Луизе из газеты «Маттино». Могу задать вам несколько вопросов?

— Нет. Но можете пройти в полицейское управление, и заместитель начальника управления Гарцо будет рад ответить вам.

— Но, по правде говоря, мой главный редактор, доктор Капрече, велел мне поговорить именно с вами — с тем, кто непосредственно ведет расследование.

— Молодой человек, прошу вас, не заставляйте меня терять время. У меня дела, поэтому я не буду отвечать на вопросы. Будьте добры не беспокоить меня.

Гримерная Вецци была точно такой же, как накануне вечером, за исключением того, что из нее убрали труп. Кровь успела впитаться и превратилась в темные пятна на ковре, диване и стенах. Ричарди посмотрел на призрак тенора, который по-прежнему стоял в углу и повторял свою партию со следами слез на щеках и вытянутой вперед рукой.

Комиссар стоял скрестив руки на груди, взгляд зеленых глаз был задумчивым, прядь волос упала на острый нос. Он спрашивал себя, что или кого тенор хотел остановить этой рукой. И почему потом он оказался сидящим в кресле, лицом в зеркале, с длинным осколком в артерии. Ричарди подошел к дивану и посмотрел на пальто. Допустим, его положили сюда после смерти тенора. Тогда кто и почему его принес? Убийца, которому удается уйти с места преступления, не возвращается туда сразу, если его что-то не вынуждает. А при таком скоплении народа кто мог свободно ходить возле гримерных?

Ричарди вздохнул и позвал Майоне. Пора знакомиться с человеком, который пел в углу и чья кровь потоком хлестала из шеи.

Секретарь Вецци явно пребывал в смятении и горе. Этот человек — его звали Стефано Басси — не мог даже подумать о том, как будет жить без своего маэстро.

— Вы не представляете себе, комиссар, не можете представить, чем маэстро был для меня. Я не могу поверить, что все это произошло на самом деле и так ужасно.

Его голос дрожал, он говорил бессвязно, ломая руки. Аккуратный, внешность приятная, худощав, изысканно одет. Басси всегда был образцом энергичного и деятельного человека. Но сейчас, лишившись того, кто служил ему ориентиром, он не знал, с чего начать.

Поправив на носу очки в золотой оправе, он заговорил снова:

— Я не разлучался с ним ни на минуту, но у него была проклятая привычка гримироваться и одеваться в одиночестве. Навязчивая идея, что-то вроде боязни сглаза. Он всегда говорил: «Моя фамилия Вецци — от слова «привычка», вот я и верен своим привычкам». Больше я никогда не услышу, как он смеется. И как он поет ангельским голосом, тоже не услышу. Не могу в это поверить.

— Где вы были вчера, когда на сцене шла «Сельская честь»? Когда вы видели его в последний раз?

— Я был в зрительном зале вместе с управляющим, это вы легко можете проверить. Все это время я оставался на своем месте. Впрочем, спектакль был недурной, особенно баритон, исполнявший партию Альфио. С маэстро мы поздоровались раньше, когда он шел в гримерную. Он всегда говорил, что никто не должен видеть его в театральном костюме за пределами сцены, это приносит беду. У него был… как бы лучше сказать… волевой характер. Вот именно — волевой! Ему нельзя было перечить. Он из тех, кто прямо идет своим путем, никуда не сворачивая. Он умел быть… суровым. Но для тех, кто умел угодить ему и исчезнуть в нужный момент, это был идеальный начальник.

— Исчезнуть? В нужный момент? В каком смысле?

— В том, что он часто просил, чтобы его оставили в покое и дали делать то, что он хочет. Он ведь был художником, вы понимаете? Великим художником, величайшим в своем искусстве. Сам дуче…

— …считал его лучшим из всех, гордостью нации. Я об этом знаю. А вчера? Вы обратили внимание, не был ли он в плохом настроении или не таким, как всегда?

— В плохом настроении? — Басси нервно усмехнулся. — Сразу видно, вы его не знали. Маэстро всегда пребывал в плохом настроении. Он считал, что весь мир стоит ниже его и недостоин находиться между ним и местом, куда он желает прийти. Он отгонял взмахом ладони, словно муху, любого, кто оказывался у него на пути. Так он поступил вчера вечером, когда шел в гримерную за час до начала «Чести». Он любил гримироваться один, не знаю почему. Может быть, он так расслаблялся. Но, по-моему, он считал, что ни один гример не достоин касаться руками его лица.

— Ну и человек! Вы долго работали на него?

— Полтора года. Я думаю, оказался самым стойким. Мой предшественник кончил тем, что попал в больницу со сломанным носом. Я лучше ладил с маэстро, потому что умею терпеть, отчасти благодаря своему характеру, отчасти по необходимости. К тому же маэстро прекрасно платил. Как я теперь буду жить?

— Вы не знаете, были или нет у него враги? Я имею в виду, мог ли кто-то желать его смерти ради своей пользы? Из-за денег, из-за женщин. Из-за чего угодно.

— Вы хотите знать, был ли кто-нибудь, с кем маэстро обошелся несправедливо или грубо? Да таких людей столько, что я бы мог перечислять их весь день! Но желать ему смерти… Поймите, комиссар, мир оперы — особый мир. Вокруг артистов кормится множество народу — импресарио, те, кто записывают пластинки, владельцы театров, люди вроде меня. И когда им встречается величайший артист, который может растрогать огромные толпы народа и у которого на каждом спектакле аншлаг… Поверьте мне, комиссар, тогда никто не хочет, чтобы он постарел, заболел, сошел с ума и уж тем более умер. Мы все его балуем и охотно сносим его капризы, иногда и пощечины.

— А вне вашей среды?

Басси снова поправил очки на носу.

— Ничто в жизни маэстро не проходило вне нашей среды. Такой великий человек, к тому же пользующийся огромным уважением, не может бывать в гостях ни у кого, кроме людей из нашей среды. За полтора года я ни разу не видел, чтобы он говорил с человеком, не имеющим отношения к опере.

— Давно ли вы в городе?

— В этот раз? Три дня. Когда готовят спектакль, маэстро участвует только в генеральной репетиции и без костюма, он один в обычной одежде, все остальные в сценической. Ему так нравилось. Мы приехали из Рима, где заключили контракты на турне по Америке, оно должно было пройти осенью. Как теперь с ними быть, не знаю. Мне надо будет поговорить с Марелли, агентом маэстро. Он приедет сегодня вечером, поездом.

— Да, я знаю об этом. Я тоже должен буду с ним поговорить. Теперь вы можете уйти, но старайтесь не отдаляться от гостиницы, вы еще можете мне понадобиться.

— Да, комиссар. Большой негодяй, должно быть, этот маэстро Вецци, — заметил Майоне, когда Басси ушел. — Пусть чудесный, даже превосходнейший артист, но все-таки негодяй. Вчера я слышал, как на сцене, где мы собрали всех, кто-то говорил, что на генеральную репетицию Вецци опоздал на два часа, а поскольку он еще раньше говорил, что хочет в первый раз попробовать себя в своей партии, всем пришлось его ждать. Когда главный дирижер оркестра позволил себе пожаловаться, Вецци громко ругал его десять минут подряд и очень унизил. Хотите поговорить с главным дирижером?

Ричарди кивнул, думая о другом. Кто-то из двоих, Басси или Пьерино, сказал ему что-то, пробудившее инстинкт сыщика, но Ричарди никак не мог вспомнить, что именно. Эта подробность вертелась у него в уме, но все время ускользала.

Главный дирижер оркестра, маэстро Марио Пелози, любил выпить. Ричарди понял это, как только взглянул ему в лицо, еще до того, как тот успел присесть перед письменным столом в маленьком кабинете директора сцены.

Склонность к выпивке отслеживалась по сетке прожилок на носу, водянистым глазам с пустым взглядом, по той медлительности, с которой он произносил слово, и легкому дрожанию рук. Комиссар много видел таких пьяниц во время своих постоянных поисков причин боли. Вино — убежище для слабых и стимул для силовых решений. В вине легко найти силу для того, чтобы совершить преступление, сломать преграду, которую ставит совесть, выплеснуть в действии горечь своих несбывшихся надежд.

— Мы все в смятении и горе, комиссар. Театр предназначен для радости и нежных чувств. В театре люди находят и должны находить покой, отдыхать от безумия повседневной жизни. А в наше время этого безумия прибавилось, вы так не считаете? Кто мог ожидать, что оно почти ворвется на сцену. Мы будто попали именно в «Паяцы», там Канио убивает Недду и Сильвио на сцене, а зрители не сразу понимают, правда ли это, или актеры играют. Никогда нельзя понять сразу, где заканчивается правда и начинается игра.

— Какие отношения были у вас с Вецци, маэстро? Мне сказали, что на генеральной репетиции вы с ним, скажем так, поспорили.

— Создавая Вецци, Бог развлекался, комиссар. Забавы ради дал огромный талант ничтожеству. На сцене Вецци был просто сказочным чудом. Такой голос, такая внешность! За сорок лет моей карьеры я никогда не видел ничего подобного. А я, поверьте мне, видел многих. У самого Карузо — великого Карузо! — диапазон уже и голос звучит не так уверенно, как у Вецци. И еще у него талант драматического актера. Невозможно поверить, что он притворяется. Иногда он был настолько лучше других певцов, что оркестранты ошибались при виде такой разницы. Скажем так, его мастерство лишало уверенности остальных собратьев-певцов, оркестрантов и даже дирижеров. Меня в том числе.

— Поэтому и произошел тот случай? Ссора в вечер репетиции?

— Вот именно, в вечер репетиции. Мы были готовы к работе уже почти два часа. Мы могли бы — и должны — репетировать «Сельскую честь». Но Вецци потребовал, чтобы мы начали с его оперы, он не хотел ждать. Не знаю, известно ли вам, комиссар, что на генеральной репетиции все происходит в точности так же, как на спектакле, то есть артисты исполняют свои роли в сценических костюмах. Вецци не хочет… не хотел… надевать костюм до выхода на сцену перед зрителями. Такова уж его навязчивая идея… была. Одно это уже сбивает с толку тех, кто должен петь вместе с ним — он кажется посторонним. В таких случаях он раньше уже грубо набрасывался то на Бартино — баритона, исполнявшего партию Тонио, то на Силоти — певицу-сопрано из Венгрии, которая пела Недду. А тут еще это опоздание… Мне нужно принимать лекарства в определенный час, а я был заперт в оркестровой яме вместе с моими музыкантами. И я очень, очень нервничал. Когда он пришел, даже не извинился, вообще ничего не сказал, такой спокойный, словно явился раньше срока. И тут я не выдержал. Но и тогда я не сказал ничего лишнего, он же по возрасту мне в сыновья годится. А он… он… стал орать на меня. Кричал, что я сумасшедший старик и неудачник…

На этом месте Пелози разволновался. Губы затряслись, челюсть задергалась. Дирижер пытался сдерживать слезы. Майоне стало неловко, он тихо кашлянул. А Ричарди смотрел на старика без всякого выражения, словно не видел всплеска чувств.

— А вы? — спросил комиссар. — Что чувствовали вы, когда он набросился на вас при всех, несмотря на вашу правоту?

— На жизненном пути каждого человека бывают развилки. Путь разделяется на две дороги — верную и неверную. Беда в том, что в этот момент человек не знает об этом. Думает, сможет вернуться назад, но назад дороги нет. Я свернул на свой ошибочный путь много лет назад — очень давно, и теперь каждый день чувствую свою ошибку. Я это знаю, другие тоже. Но музыка — моя жизнь, я не умею ничего другого. Поэтому стараюсь делать свое дело как можно лучше и не втягивать других в мои ошибки. Вецци — великий человек, и его присутствие здесь приносит… приносило пользу нам всем. Да, его оскорбления меня ранили. Я думаю, он гений, но очень эгоистичный и злой человек, этим пороком часто грешат гении. Но вы, должно быть, уже установили, что я весь вечер не покидал оркестровой ямы. Убийца, которого вы ищете, — не я.

Когда Пелози ушел, Майоне сказал:

— Чем больше я слышу, тем больше убеждаюсь, что этот Вецци был негодяем. Я задаю себе вопрос, комиссар, каково это, работать на человека, который вызывает у тебя отвращение. Вот вы, например, если говорить правду, не слишком общительный человек. Но мы знаем ваши мысли, по крайней мере, почти все. Во всяком случае, тех, кто находился на сцене, в том числе оркестрантов, можно исключить, они не могли его убить.

Ричарди, похоже, думал о чем-то своем.

— Давай вспомним, что нам известно, — за говорил он наконец. — Вецци умер оттого, что кто-то перерезал ему горло, или, во всяком случае, с острым осколком в сонной артерии. Мы обнаружили его сидящим в гримерной, лицом на столе. Все было в крови, кроме пальто, шарфа, шляпы и даже одной из диванных подушек. Окно открыто, дверь заперта. А мы знаем, певцы, особенно перед выходом на сцену, больше всего опасаются сквозняка. В гримерные не входил ни один незнакомый человек. Все, кто связан с Вецци и был рядом с ним и в хорошие и в плохие минуты, находились в зрительном зале, на глазах у всех, никто из них не покидал своих мест. Все его ненавидели, но никому не было выгодно причинить ему вред. Да уж, головоломка.

— Мне кажутся важными эти пальто, шарф и шляпа. Значит, по-вашему, кто-то вошел, закутавшись, а вышел через окно? А перед этим убил Вецци?

— Нет. Тогда одежда была бы испачкана. Кроме того, в гримерной есть маленький шкаф для одежды, а в нем — картонная коробка для шляп. Вецци был аккуратным человеком. Это видно по тому, как он обращался со своими вещами, как гримировался в одиночестве, по предметам туалета в ванной комнате. Кто-то вынул одежду из шкафа и оставил лежать на полу и диване. Но зачем? И как получилось, что весь диван в крови, кроме одной маленькой подушки? Нет, картина не складывается. Не хватает еще чего-то, и мы должны это найти.

Ричарди не сказал ему про слезы на щеках поющего паяца, слова, которые тот произносил, и вытянутую руку.

— Сделай одно дело, Майоне, сходи в гостиницу, где остановился Вецци, в какую, спросишь у этого Басси, его секретаря. Спроси там, помнит ли кто-нибудь, как Вецци был одет, когда уходил оттуда, возможно, случилось что-либо необычное, ходил ли он куда-нибудь раньше. Еще узнай, в котором часу он ушел в вечер генеральной репетиции, хочу понять, почему он опоздал. А я пока останусь здесь.

За дверью кабинета стоял управляющий театром, герцог Спинелли, и с ним директор сцены. Возбуждение не покидало герцога, он по-прежнему дергался, однако в поведении появилось и нечто новое — учтивость. Он слегка присмирел. Очевидно, понял, что его связей недостаточно, чтобы убрать дерзкого невежу-комиссара с пути расследования. Тем не менее говорил он торжественно и напыщенно.

— Добрый день, комиссар. Мне не хотелось беспокоить вас, пока вы были заняты опросом. Я в полном вашем распоряжении, и вместе со мной весь персонал театра. Нам сообщили о том, какое значение придается поимке гнусного убийцы, и мы намерены сотрудничать с вами.

Ричарди посмотрел на него холодно. Казалось, он видит, как герцог получает указания от своего начальства и, обиженный, выпячивает грудь, сохраняя хорошую мину при плохой игре.

— Не сомневаюсь в этом, герцог. Ничуть не сомневаюсь. Я хотел бы получить полный календарный график спектаклей за последнее время, скажем с начала подготовки этих опер к постановке и до сегодняшнего дня. Я также хочу знать, в какие дни Вецци присутствовал в театре. А вы, господин директор, скажите мне, через какой вход быстрей всего можно попасть в гримерные?

Лазио провел рукой по своим рыжим волосам. Он был из тех людей, которые выглядят так, словно их щупали чьи-то пальцы, хотя на самом деле никто не трогал. Может быть, дело в веснушках на светлой коже или в непокорной шевелюре. Директор сцены был одет в рубашку со строгим круглым воротничком и галстуком, узел которого был ослаблен. Без пиджака, в расстегнутом жилете.

— Конечно, через служебный, который выходит на улицу возле калитки сада. Оттуда достаточно подняться по лестнице, и окажешься рядом с гримерными. Лестница узкая, почти незаметная для глаз, о ней нужно знать, но это прямой путь. Ею пользуются те, кто выходит на сцену, если кому-то надо на минуту выйти из театра во время представления.

— А дверь кто-нибудь охраняет?

— Во время представления — нет. Мы гасим свет в крытом проходе, чтобы весь обслуживающий персонал сосредоточил внимание на главном входе, и закрываем ворота. Но рядом с ними есть дверь.

Ричарди задумался.

— Кто из персонала имеет доступ в гримерные во время представления, кроме тех, кто выходит на сцену?

— Обычно никто. Кроме, разумеется, медицинского персонала, в случае необходимости, и работниц швейной мастерской, которые приносят сценические костюмы заключительных поправок. Но, уверяю вас, эта ходьба туда-сюда сведена к минимуму, она создает шум и беспорядок и отвлекает актеров. К тому же чем больше суеты, тем больше ошибок во время выхода. А нет ничего хуже, поверьте мне, чем если кто-то выходит на сцену раньше или позже своего времени.

— Понимаю. А где находится швейная мастерская?

— На четвертом этаже, комиссар, — вмешался в разговор управляющий. — У нас есть грузовые лифты, которые позволяют быстро доставлять костюмы в гримерные. В некоторых операх в антракте надо сменить десятки костюмов. Помню, однажды было обнаружено одно обстоятельство…

— Могу себе представить, — прервал его Ричарди. — Но в данный момент я бы хотел взглянуть на швейную мастерскую. Она сейчас работает?

— Разумеется. Она работает всегда, — сказал управляющий.

На его лице вновь появилось выражение обиды, словно от пощечины, но теперь он стал осторожнее, чем накануне вечером.

— Персонал мастерской будет рад помочь вам, — заверил он.

В швейную мастерскую надо было подниматься на четвертый этаж по узкой лестнице или в грузовом лифте. Ричарди захотел проверить оба пути и поднялся в пыхтящей кабине, которую тянули вверх скрипучие тросы, а спустился по крутой лестнице. С ее площадки он полюбовался живописным видом сверху сцены и оркестровой ямы. Зрительный зал был загорожен тяжелым занавесом. В конце длинного коридора дверь, за ней — совершенно другой мир.

Это могла бы быть фабрика, где делают сны. Здесь лежали шелковые и парчовые ткани, затканные золотом и серебром. Они играли всеми цветами радуги: от красного к фиолетовому, от желтого к синему и зеленому. На просторных полках рядом помещались головные уборы разных эпох — цилиндры, шлемы римских воинов и викингов, сложные древнеегипетские украшения. Тюль, кисея, нежнейшие бальные туфельки и тяжелые солдатские башмаки. Среди всего этого кажущегося беспорядка умело двигались женщины, что-то кроили, шили, гладили. Их было много, все одетые так же, как синьора Лилла, в синие халаты, с тяжелыми ножницами на шее на шнуре, с волосами собранными в пучок и частично прикрытыми белым чепцом. За стенами мастерской завывал ветер. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна, то светил ярко, то слабел, по небу одно за другим плыли облака и загораживали солнце.

На этом пиру красок Ричарди выглядел черным пятном: серое пальто, смуглая кожа. Он, не прерываясь ни на секунду, изучал взглядом большую комнату. Рядом с ним подпрыгивал управляющий.

Синьора Лилла торопливо шла к ним навстречу. Выглядела она недовольной, не желая допускать в свои владения посторонних. В таком воинственном настроении она казалась еще огромнее — настоящий мастодонт.

— Добрый день. Я вам нужна? Мы работаем, надо перешить все костюмы несчастного Вецци на того, кто будет петь вместо него.

Управляющий сделал шаг вперед:

— Добрый день, синьора. Прошу вас вместе с вашими сотрудницами находиться в полном распоряжении комиссара. Это важно для расследования.

Синьора Лилла пожала плечами.

— Только не забудьте об этом, когда окажется, что костюмы не готовы к вечернему представлению! — заявила она и обратилась к комиссару: — Что вы желаете знать?

Ричарди ответил ей сразу же, не поздоровавшись и не вынимая рук из карманов.

— Как вы делите работу между собой? Бывает ли, например, что кто-то из вас постоянно обслуживает кого-то из певцов?

— Нет. У каждой своя специальность. Кто-то обычно шьет, кто-то чаще всего кроит. Девушки умеют делать все, швейная мастерская — гордость театра. Но есть нечто, что каждая умеет делать лучше, чем остальные, и я использую ее именно на этой работе.

— Значит, у Вецци не было личной портнихи, которая бы его обслуживала?

— Упаси боже! Вецци доводил девушек до помешательства. Если бы его обслуживала одна портниха, я бы смогла сказать вам, кто его убил. Нет, что вы! Примерку делали Мария и Аддолората на днях. Я имею в виду, примеряли на него костюм паяца. Вся одежда Канио была готова еще в прошлый раз. Потом костюм доделала Лючия, она у нас лучшая по подгонке, и Маддалена, с которой вы уже знакомы, она спускалась вместе со мной его отдать. Она сделала последнюю примерку. Маддалена молодая, но становится очень хорошей мастерицей.

— Где эти девушки? Можно с ними увидеться?

— Да, но умоляю вас, не задерживайте их очень надолго. Они там, в глубине комнаты.

Ричарди подошел к большому столу, за которым сидели четыре молодые женщины. На столе лежал костюм паяца, и все четыре портнихи работали над ним, не поднимая глаз. В рабочей форме, с ножницами и иглами в руках они выглядели одинаково. Комиссар с трудом узнал девушку, которую видел накануне вечером. Тогда она почти качалась под тяжестью этого самого костюма.

— Добрый день. Как идет работа?

Портнихи неразборчиво пробормотали что-то одобрительное, но ответила комиссару синьора Лилла:

— Работенка нелегкая. Вецци был высокий и полный, даже с брюшком. Тот, кто будет петь вместо него, худой и маленького роста. Я даже не понимаю, где в нем только голос помещается. Нам приходится полностью перекраивать костюмы.

Ричарди снова повернулся к девушкам:

— Кто-нибудь из вас заметил что-либо необычное, странное в гримерной Вецци?

Одна из четырех, брюнетка с быстрыми глазами, подняла взгляд на комиссара и с легкой улыбкой ответила:

— Настроение Вецци, всегда мрачное, никогда не менялось, комиссар, как цвет этой черной пуговицы. Самое большее — он мог шлепнуть девушку по заду. Самое меньшее — смотрел будто сквозь нее.

— Мария! Когда ты здесь, помни, о ком говоришь! — прикрикнула синьора Лилла. Но, видно, начальницу мастерской позабавило замечание подчиненной. Ричарди понял, таким путем он ничего не добьется.

— Если вам что-нибудь придет на ум, сообщите мне это, либо придите в полицейское управление, либо скажите синьоре Лилле.

В это время в мастерскую вошел директор сцены. При его появлении синьора Лилла сильно изменилась — покраснела, опустила взгляд и принялась приглаживать обеими руками свои жесткие белокурые волосы. Лазио повернулся к Ричарди и объявил:

— Комиссар, у главного входа стоит человек и спрашивает вас. Он говорит, что он доктор Модо, судебно-медицинский эксперт. Добрый день, синьора Лилла.

И та ответила бархатным, нежным голосом, который, как небо от земли, отличался от грубого голосины, которым она разговаривала до сих пор:

— Добрый день, дорогой директор. Господа, мы в вашем распоряжении, возвращайтесь в любое время, когда пожелаете.

Доктор Модо курил в проеме ворот главного входа, пытаясь укрыться там от ветра. Увидев Ричарди, он улыбнулся и пошутил:

— С утра уже в театре? Стал рабом привычки?

Комиссар поморщился и ответил в том же духе:

— Привет, доктор. А ты как сюда попал? Не мог вынести разлуки со мной, верно?

— Кстати, ты не накормишь меня завтраком?

— Завтрак — это слишком. Я утром обычно съедаю только пиццу, все время покупаю ее с одной и той же тележки. Пусть будет неаполитанская слойка и кофе в «Гамбринусе». По-моему, хороший компромисс.

— Это, по-твоему, называется транжирить деньги? А говорят, ты очень богат. Ладно, согласен, но только для того, чтобы ты не передумал.

Двести метров до «Гамбринуса» друзья прошли молча. Им пришлось идти против ветра, доктор одной рукой крепко держал свою шляпу, а другой сжимал ворот пальто. Ричарди засунул руки в карманы, его волосы растрепались. Он перебирал в уме сведения, которые собрал за утро, и чувствовал себя так, словно держал в руках части деревянной марионетки, не зная, как собрать из них куклу. Кроме того, у комиссара сложилось неприятное ощущение, что он явно что-то упускает, чему-то не придает достаточного значения. Чему?

Потирая ладони от холода, они вошли в кафе и сели за столик, где обычно садился Ричарди, — у стеклянной стены, за которой просматривалась улица Кьяйя. Доктор, тяжело дыша, снял шляпу, пальто и стянул с рук перчатки.

— Когда это было, чтобы такая погода в конце марта? Ты деревенский человек и горец, а я с моря, и скажу тебе, в детстве в Марекьяро я в это время года уже нырял со скал. Даже в Альпах во время войны в марте не было так холодно.

— Не жалуйся, в холоде ты лучше сохраняешься, так же как и твои трупы.

— Погоди, погоди! Я, кажется, начал слышать голоса, как Жанна д\'Арк. По-моему, сейчас прозвучала острота. Но ты же комиссар, Ричарди? Ты мрачный, комиссар Ричарди, человек, который никогда не улыбается?

— Я действительно не улыбаюсь. Так что ты хотел мне сказать? Ты меня опередил, я собирался прийти к тебе во второй половине дня.

Модо грустно улыбнулся.

— Послушай, нас еще никогда так не торопили, давят даже из Рима, из министерства. Он кто, этот убитый, папа римский? Твой друг Гарцо, всегда такой приятный человек, сегодня утром уже два раза присылал ко мне своего курьера Понте. В управлении хотят сразу же узнать, есть ли в анализах и результатах вскрытия что-то новое.

— А что-то новое есть?

— Точно не скажу. Понимаешь, не уверен. То, о чем я говорил тебе вчера вечером, по-прежнему верно. Но есть и странности. Смутное ощущение, ничего более. Но ощущение есть.

К ним подошел официант. Ричарди заказал две неаполитанские слойки и две чашки кофе.

— Что за ощущение? Разве в твоей профессии бывают ощущения? Я думал, в ней есть место только строго научным методам?

— Вот теперь я тебя узнаю, язвительный комиссар Ричарди. Ты готов уже и науке указать ее место. Но наука может помочь твоим ощущениям — подтвердить их или опровергнуть.

Официант вернулся с заказом. Проголодавшийся доктор жадно набросился на слойку. Его темные, с проседью усы стали белыми от сахара, которым было посыпано рыхлое тесто. Откусывая каждый новый кусок, он стонал от наслаждения:

— Мм, спроси, что мне нравится в этом го роде, и я отвечу: слойки! Не море, не солнце, а слойки!

Ричарди, который питался в основном слойками и пиццей — день слойки, день пицца, — попытался снова привлечь внимание доктора к Вецци.

— Можно узнать о твоих ощущениях? Я понимаю, ты пожилой человек, но в последнее время проблемы заставляют тебя все время быть сосредоточенным.

— Послушай! Я в свои пятьдесят пять лет внимательней, чем два врача, которым по двадцать пять, вместе взятые. И ты это знаешь. Так вот, помнишь, я в самом начале говорил тебе про синяк под левым глазом как о возможном ударе кулаком.

Ричарди кивнул.

— Удар действительно был, и сильный. На скуле даже есть трещина, небольшая, но есть.

— Так в чем дело?

— Синяк не мог быть таким маленьким. Ты представляешь себе, сколько времени нужно, чтобы образовался синяк после такого удара? У него под глазом должно образоваться огромное синее пятно, а вместо этого — едва заметное пятнышко.

— И что это значит?

— Да все ты понял, по глазам вижу. Это значит, наш великий тенор, друг фашистских министров, черт бы его побрал, был уже мертвым или доживал последние секунды, когда его ударили. Его злое сердце уже не перекачивало почти ничего.

— Смотри, Бруно! В наши дни из-за твоих антифашистских замечаний может сильно достаться. Я тебя предупреждаю.

— Но у меня есть друзья в полиции! — И Модо широко улыбнулся ртом полным кофе со сливками, ибо, пока говорил, он не переставал жадно глотать свой напиток.

— Верно, есть. Итак, Вецци был уже мертв или умирал. Зачем было наносить ему удар, если он уже умер?

Ричарди впился взглядом в доктора, который сидел спиной к стеклянной стене. Сзади него девочка без левой руки и со следами колес телеги на маленькой искалеченной груди протянула им маленький сверток из лоскутьев и сказала:

— Это моя дочка. Я ее кормлю и купаю.

Комиссар вздохнул.

— Что-то не так? — спросил Модо, заметив на лице Ричарди внезапно отразившуюся боль.

— Приступ мигрени. Просто немного болит голова, — отмахнулся комиссар.

Как крепко держится человек за жизнь, когда она больше его не хочет, в ту минуту, когда цепляется за что-то руками перед тем, как полететь в пустоту. Сколько отчаяния в этой привязанности, целое море отчаяния!

«Это моя дочка. Я ее кормлю и купаю». Девочка, возможно, умерла ради того, чтобы поднять с земли сверток из тряпок, который неизвестно как оказался на улице под телегой. Боль. Столько боли.

— Странный ты человек, Ричарди. Все говорят, ты самый странный на свете. Знаешь, люди боятся твоего молчания и решительности. Ты ведешь себя так, словно хочешь отомстить. Но за что?

— Послушай, доктор. Мне нравится разговаривать с тобой. Ты хороший и честный человек. И если у тебя есть что-то лишнее, ты отдаешь другим, а это немало в наше время. Но прошу тебя, не спрашивай меня больше ни о чем, если хочешь, чтобы я и дальше разговаривал с тобой.

— Хорошо, извини. Но когда люди работают вместе, они привязываются друг к другу. Иногда твое лицо отражает боль. А я знаю, что такое боль, уж можешь мне поверить.

«Нет, ты этого не знаешь, — подумал Ричарди. — Ты знаешь беды и жалобы, но боль — нет. Она приходит и отравляет воздух, которым ты дышишь. После нее в носу остается мерзкий сладковатый запах, как от гнили. Это гниет твоя душа».

— Спасибо, доктор. Без тебя я бы покончил с собой. Буду сообщать тебе, когда в расследовании станет появляться что-то новое. Можно вопрос, так, из любопытства? — добавил Ричарди, уже вставая. — Почему ты сказал это мне, а не курьеру Понте?

— Видишь ли, у твоего друга Гарцо черный мундир, а у тебя черное только настроение. Когда будешь уходить, заплати по счету, уговор есть уговор.

Подойдя к своему кабинету, комиссар обнаружил у двери и Майоне, и Понте. Он кивнул бригадиру, сделал вид, что не заметил курьера, и вошел внутрь. Бригадир вошел вслед за ним, снял пальто и попытался закрыть дверь, но курьер просунул в кабинет голову и сказал:

— Доктор, извините, но я не могу промолчать, иначе мне не поздоровится. Доктор Гарцо сказал, чтобы вы пришли к нему, как только вернетесь. Он даже обедать не пошел!

— Если ему так необходимо говорить с комиссаром, почему он не придет сам? — съязвил Майоне.

— Вы в своем уме, бригадир? Он выходит из своего кабинета только к начальнику управления! Прошу вас, комиссар, очень прошу, избавьте меня от этой напасти.

— Понте, в данный момент у меня много работы, я веду расследование, и заместитель начальника знает об этом, во всяком случае, должен знать. Если располагает информацией, которая проливает свет на истину, пусть пришлет ее мне. Если нет, пусть даст письменное распоряжение, что я должен идти к нему, вместо того чтобы работать. Он сам запретил мне заниматься чем-либо, кроме работы.

Понте тяжело вздохнул:

— Хорошо, доктор, я вас понял, передам ваш ответ, да поможет мне Бог. Делайте, как вам удобно.

Когда курьер ушел, Майоне сел, достал блокнот и заговорил:

— Итак, Вецци ходил на побережье к Везувию, так он поступал всегда по приезде в Неаполь. Они — он и его секретарь Басси — приехали поездом двадцать первого вечером. Кстати, обслуга в гостинице относилась к нему с отвращением. Говорят, он устраивал разнос любому, кто случайно попадался под руку, ему никогда ничего не нравилось, он был вечно всем недоволен. Однако ничего особенного не произошло. Таких ссор, чтобы предположить, что обиженный мог его убить, у него не было ни с кем. Генеральная репетиция была назначена на шесть часов в понедельник, двадцать третьего числа. Вецци ушел в четыре и вернулся поздно вечером, то есть сразу после репетиции. Портье хорошо его запомнил, поскольку спросил, не вызвать ли ему экипаж, Вецци же в ответ велел ему заниматься своими делами. Вчера Вецци ушел из гостиницы в театр в шесть часов в длинном черном пальто, которое нам известно, широкополой шляпе, тоже черной, и белом шерстяном шарфе, им он укутывал лицо от ветра. Портье пожелал ему удачи, Вецци «сделал рожки» — поднял два пальца от сглаза и недовольно посмотрел на него. Это все. Кстати, море штормит, волны достигают самых стен гостиницы.

Ричарди слушал этот рассказ внимательно, уперев голову в сцепленные руки и не сводя взгляда с Майоне.

— Во сколько приезжают импресарио и жена Вецци?

— Через два часа, на вокзал Мерджеллина, — сказал Майоне, посмотрев на свои наручные часы.

— Тогда приведи ко мне Басси, я хочу понять одну вещь.

Секретарь Вецци был, как всегда, наряден и элегантен: прическа с прямым пробором, гладко выбрит. Свои очки в золотой оправе он то и дело нервно поправлял на носу.

— У меня есть причины для беспокойства, комиссар? Меня не подозревают? Напоминаю вам, я провел весь вечер в первом ряду, сидел рядом с синьором управляющим.

Ричарди раздраженно шевельнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое.

— Нет, Басси. Но я хотел бы понять кое-что. Вы обмолвились, что тот, кто работал с Вецци, чтобы нравиться ему, должен был уметь в нужный момент исчезать и давать ему свободу. Нельзя ли рассказать подробнее, что вы имели в виду.

Похоже, вопрос застал Басси врасплох. Он поправил очки указательным пальцем правой руки.

— Что именно? Маэстро… ну, он… требовал от сотрудников чувства такта. Они должны были понимать его еще до того, как он заговорит. Та ковы все великие личности.

— Слушайте, Басси! Я задал вам очень конкретный вопрос. Поверьте, у нас не монастырь, и мы здесь выслушиваем всякое. Я вижу, вы на что-то намекаете, и желаю объяснений по этому поводу.

Басси в один миг утратил все свое высокомерие и заговорил покорно:

— У маэстро были слабости. А у кого их нет? Он старался удовлетворить свои желания всюду и при любых обстоятельствах. А ему нравились женщины, в особенности принадлежащие другим мужчинам. Я часто думал об этом, мне кажется, он не выносил даже мысли о том, что женщина предпочитает ему другого, кто бы то ни был. И тогда он отнимал и забирал себе. Или пытался отнять, обычно это ему удавалось.

— Он разве не был женат? Не его ли жена едет сюда в поезде?

— Ну, это только видимость. Его жена такая женщина, что… Знаете, она ведь была певицей, у нее контральто. Когда они поженились, она ушла со сцены. Это случилось десять лет назад. А пять лет назад умер от дифтерита их маленький сын, после этого они практически не разговаривали друг с другом. У каждого началась своя жизнь. Но вы понимаете, комиссар, маэстро был личным другом дуче. Ему нельзя было разрушить семью. Поэтому формально они оставались в браке. Но лишь формально.

— Понятно. Значит, Вецци развлекался любовью. А здесь, в Неаполе? Как он провел эти дни? Делал что-нибудь, ходил куда-то?

— Этого я не знаю, комиссар. Когда у маэстро были… дела, он просто отпускал меня на это время. Говорил: «Ты мне больше не нужен, увидимся в семь часов». Или в восемь, или в девять и так далее. Я его понимал и старался держаться подальше. Кроме того, у меня всегда находилась какая-нибудь работа, поэтому…

— А в последние дни он отпускал вас?

— Да, в понедельник, когда была генеральная репетиция.

— Он тогда сказал вам что-нибудь?

— Да, задал вопрос, странный. Где находится остановка трамвая номер семь.

Как только Басси ушел, Ричарди поинтересовался у Майоне, по какому маршруту идет седьмой трамвай. Бригадир удалился на несколько минут и вернулся с исчерпывающей информацией:

— Значит, так, комиссар. Есть два трамвая номер семь — красный и черный. Седьмой красный идет от площади Плебисцита до площади Ванвителли, которая находится на холме над Вомеро. Седьмой черный следует от площади Данте, а конечная остановка у него тоже в Вомеро, но на маленькой площади Сан-Мартино. Это сказал мне Антонелли, который знает все маршруты городского транспорта. Он хотел доказать, что те, кто все время сидит в архиве, ничего не делают с утра до вечера. И вот еще, седьмой черный имеет прозвище «карета бедных влюбленных», потому что на нем можно доехать до той маленькой рощи с видом на город, где, говорят, встречаются влюбленные пары. А в седьмом красном ездят те, кто работает в центре, а живет в новых домах. В какой из них собирался сесть Вецци?

— В седьмой черный. Без сомнения.

Ричарди решил потратить время, оставшееся до приезда жены и импресарио Вецци, на быстрый осмотр седьмого черного маршрута. Он признался себе, что этот осмотр был еще и предлогом отделаться от отчета для Гарцо, который надо было срочно составлять. Ему не улыбалось выставлять на обозрение черновые наброски или недоделанную работу. Но и солгать, будто он уже выяснил, кто убийца, и теперь идет по его следу, комиссар тоже не мог. Поэтому он оставил в кабинете вместо себя Майоне на случай, если кто-нибудь вдруг решит сделать заявление, а сам отправился на площадь Данте.

Ветер немного ослаб, облака становились плотнее. Может быть, пойдет дождь. В первой половине дня улица была полна людей — прохожих и торговцев-разносчиков. Она уже шестьдесят лет называлась Римской, но для неаполитанцев оставалась улицей Толедо, под этим именем она родилась, когда город еще был под властью испанцев. И навсегда останется пульсирующей границей между двумя душами города, которые владеют ею по очереди. Воздух оглашали крики продавцов, зазывавших покупателей. По тротуарам бегали, гоняясь друг за другом, босоногие уличные мальчишки. Нищие сидели под защитой стен особняков, возле входов в церкви. Слева улицу пересекали многочисленные переулки, вдоль которых взгляд проникал в панораму Испанских кварталов — картину нищеты и запустения.

По пути Ричарди продолжал обдумывать то, что узнал.

Почему Вецци выбрал трамвай? Для него логичнее было бы поехать в экипаже или в одном из пятидесяти городских такси. Еще существует фуникулер — красивый и современный, открывшийся три года назад. Он и явился настоящей причиной того, что буржуазные семьи уделяли все больше внимания новому кварталу, а население Вомеро постоянно увеличивалось. Правда, остальная часть Вомеро все еще оставалась сельской местностью, там паслись стада овец и коз и сохранились крестьянские хозяйства. Еще там было несколько вилл, которые построили себе аристократы, чтобы дышать свежим деревенским воздухом.

Вецци мог предпочесть трамвай только по одной причине — не хотел, чтобы его узнали. А почему не хотел? Не иначе собирался не просто прогуляться для укрепления здоровья. Нет, это была прогулка другого рода. Очевидно, визит к какому-нибудь знатному другу тоже исключается.

Остановка трамвая на площади Данте находилась у самого начала длинной дороги, которая поднималась в Вомеро. Ричарди купил билет и сел у окна. По пути, где-то около старинных ворот Порт-Альба, он мельком увидел призрак бандита из каморры, убитого ножом во время сведения счетов. Убийца — честолюбивый молодой человек, мечтавший подняться по общественной лестнице, а вместо этого угодивший в тридцатилетнюю каторгу, — был сразу же арестован. Мертвец, высокий и крупный, упирался руками в бока и хохотал во все горло. Это выражение подходило к его смеху в прямом и переносном смысле: из перерезанного от уха до уха горла бурлили кровь и воздух его последнего вздоха. Убитый смеялся над своим убийцей и его трусостью. Эта ошибка в оценке стоила ему жизни.

Трамвай дернулся и продолжил путь.

Чем дальше, тем меньше попадалось домов, но Ричарди заметил много новостроек. Город постепенно вытеснял сельскую местность. После прошлогоднего землетрясения что-то пришлось укрепить, что-то перестроить. Несколько зданий обрушилось, были человеческие жертвы, хотя до Ирпинии, которую землетрясение опустошило, отсюда далеко. Но были новые особняки и новые улицы. «Новые кварталы, за которыми придется наблюдать. Новые богатства и новые преступления», — подумал комиссар и вздохнул.

Трамвай медленно, с трудом карабкался по склону. Чем выше он поднимался, тем сильнее становился холодный ветер. Ричарди ясно видел это по тому, что растения за окном теперь качались быстрее. Деревья, заросли кустов, возделанные участки земли, утоптанные тропинки, которые прорезают луга, несколько окруженных пальмами вилл. С обеих сторон дороги, посреди которой были проложены рельсы, стояло несколько хижин, женщины около них занимались стиркой, а дети играли.

Мальчик с собакой и двумя козами на одной веревке продавал хлеб и сыр рикотту маленькой группе каменщиков, которые, пользуясь перерывом в работе, отдыхали возле одного из недостроенных домов. Один из них держался от остальных на небольшом расстоянии, и голова у него была неестественно опущена. Комиссар отвел взгляд в сторону, еще один из тысяч несчастных случаев на работе, про которые никто никогда ничего не узнает.

Трамвай прибыл на конечную остановку на новой маленькой площади перед военной тюрьмой. Ричарди подошел к билетной кассе и спросил у кассира, нет ли рядом гостиницы, и по его подсказке направился к стоявшему поблизости низенькому особняку. На металлической зеленой табличке желтыми буквами было выведено «Пансион «Бельведер».

Хозяйка гостиницы сначала держалась недоверчиво, но потом, когда комиссар назвал ей свое имя и должность, сказала, что помнит полного синьора, который «говорил не по-здешнему, а как на севере, и приходил в понедельник двадцать третьего.

Он оставался в своей комнате три часа, и к нему туда пришла красивая синьора, она приехала не с ним, а сама по себе. Да, я сказала «его» комната. Синьор снял этот номер на три месяца и заплатил заранее. Не хочет ли синьор комиссар посмотреть его?»

Ричарди оказался в чистой комнате с великолепным видом из окна. Ни одной личной вещи, кроме кисточки для бритья, куска мыла и бритвы в углу, рядом с раковиной. И никаких следов присутствия женщины ни в комоде, ни в шкафу, кроме нового халата, на первый взгляд ни разу не надеванного. Комиссар вынул его из шкафа и взвесил на руке, словно определяя плотность ткани. На плече халата лежал длинный светлый волос.

Он вышел и сказал хозяйке, что та может считать комнату свободной, заказчик не вернется. Та не скрыла своего разочарования.

— Я надеялась, он продлит заказ. Он, правда, ничего не ответил, когда я его спросила, продлит ли. И быстро ушел.

— Как это продлит? Он разве не заплатил за три месяца с понедельника двадцать третьего числа?

— Нет, комиссар. Три месяца с двадцатого декабря. Это тогда они пришли в первый раз. На площади еще работали строители.

— И все время к нему приезжала одна и та же синьора?

— Да, комиссар, всегда одна и та же, молодая такая синьора.

— Вы могли бы описать ее внешность?

— Нет, не смогу. На ней были шляпа, шарф и тяжелое пальто. Я никогда не видела ее лица. Она даже не здоровалась в ответ на мое приветствие. Я и голоса-то ее никогда не слышала. А жаль, мне казалось, он доволен. И он так много давал мне на чай!

«Это освещает события по-новому», — думал Ричарди, спускаясь к смотровой площадке с террасой. Значит, Вецци приезжал в Неаполь в декабре. Это и был тот «другой раз», который имел в виду Басси. «Вот отчего у меня проснулся инстинкт поиска и чего я не вспомнил сразу!» Но и в словах дона Пьерино крылось что-то неясное. Что именно?

Трамвай отправлялся обратно только через четверть часа. Комиссар решил пока поглядеть на Неаполь с новой смотровой террасы. Город раскинулся у его ног под небом, на котором все сильнее сгущались дождевые облака.

Если смотреть на город отсюда, когда внизу загораются первые фонари, он казался тихим местом, где не бурлят чувства и страсти. Но Ричарди хорошо знал, как много подводных течений скрывается под этим видимым спокойствием. Ни одного преступления, только безопасность и благополучие, которые принес новый режим, так объявлено в указе. Но мертвые подстерегают живых на улицах и в домах, прося покоя и справедливости.

Ричарди прислонился к низкой стенке, ограждавшей террасу. Под его ногами, чуть ниже, начиналась извилистая лестница — улица Педаментина, которая вела от площади Сан-Мартино к проспекту Виктора-Эммануила. Спуск по ней — долгая и приятная прогулка вдоль границы густых зарослей. Подвешенные над лестницей фонари раскачивались на ветру. Но в эти предвечерние часы дневного света еще хватало на то, чтобы освещать маленький парк со скамейками — убежище влюбленных, у которых нет денег, чтобы снять комнату не только на три месяца, но даже на три часа.

Ричарди увидел на скамейках две пары. Моряк пытался обнять девушку, та отталкивала его и смеялась. Худой элегантный юноша — должно быть, студент — держал за руку женщину, которая смотрела на него немигающим затуманенным взглядом, словно в забытьи. Ричарди отвел взгляд в сторону, в нескольких шагах от моряка он увидел мужчину, который сидел на земле, обеими руками крепко обхватив себя, словно обнимая. Изо рта сидевшего текла желтоватая пена с пузырьками воздуха, глаза остекленели. Даже отсюда комиссар услышал его слова: «Без тебя нет жизни… Без тебя нет жизни…» «Он отравился, — подумал комиссар. — А чем — барбитуратами, кислотой, отбеливателем — не все ли равно?»

Чуть дальше качался в воздухе силуэт молодой женщины, привязанной к суку дерева полосой ткани, возможно шарфом. Она походила на поздний зимний фрукт, словно гроздь винограда, не срезанную во время уборки и еще не высохшую. Глаза женщины выкатились из орбит, лицо стало лиловым, страшно раздувшийся синеватый язык свисал между распухших губ. Шея вытянулась под весом тела, ноги и руки раскинулись в стороны. Она снова и снова повторяла: «Любимый, почему? Любимый, почему?» «Уголок влюбленных», — подумал Ричарди. Он уже видел подобных призраков в других местах. Люди искали покоя там, где раньше были счастливы. Они не знали, что покоя нет даже после смерти.

Глядя на живых и мертвых, он вспомнил рекламу тонизирующего средства, которую часто видел в газете. «До и после лечения». В данном случае — до и после любви.

Протрубил рожок трамвая. Ричарди, все с тем же выражением лица, повернулся и пошел наверх, к остановке.