Бомаск
Шрифт:
Рабочие толпились в самом конце площади, ближе к городу. Механики и слесари разбились на маленькие группы, чернорабочие держались все вместе. Все остальное свободное пространство заполнили женщины. С десяток молодых людей стояли, опершись на рамы велосипедов - они еще не успели завести их в гараж, - и болтали с работницами. Гул голосов становился все громче. Когда промелькнула фигура инженера Таллаграна, руководившего цехом "РО", кто-то улюлюкнул. И тут же вся площадь заревела:
– Ро-ро-ро!
– орали женщины.
– О-го-го!
– не отставали от них мужчины.
– Ро-ро! Го-го!..
– все слилось в оглушительный и нестройный рев. Служащие бросились к окнам.
Пьеретта Амабль явилась ровно в семь сорок пять вместе с делегатами слесарей и чернорабочих, которые зашли за ней домой.
Рабочие расступились, давая им дорогу. В толпе заговорили:
– А ведь она права оказалась, предупреждала нас тогда.
Какая-то женщина крикнула:
– Даешь польскую забастовку!
– Польку танцевать захотелось, - крикнул из толпы какой-то озорник.
Но никто не засмеялся шутке. Снова все стихло.
Луиза Гюгонне примчалась на велосипеде, но против обыкновения не свернула в гараж, а, отчаянно сигналя, стала пробираться сквозь толпу к Пьеретте Амабль.
Четыре делегата - две женщины и двое мужчин - быстро обменялись мнениями о происходящем.
– Видно, АПТО окончательно потеряло голову, - сказала Луиза Гюгонне, беря Пьеретту под руку.
– Погоди, мы им покажем, что мы не робкого десятка, - добавила она.
Вокруг них образовался кружок. Люди прислушивались к разговору делегатов, стараясь поймать хоть слово.
Отчаянно завыл гудок, и горбун распахнул ворота. Несколько рабочих вошло в фабричный двор, но толпа осталась на площади.
Пьеретта, Луиза Гюгонне и еще два делегата быстро наметили план действий. К ним присоединились делегаты других цехов. Когда раздался второй гудок, какая-то девушка бегом бросилась к фабрике. Но никто не последовал ее примеру. Горбун взялся рукой за створку ворот, однако не закрыл их.
Группа делегатов пересекла площадь и направилась к воротам.
– Сейчас будет митинг, - говорили они на ходу рабочим.
Делегаты поднялись на три ступеньки, которые вели к воротам, и обернулись лицом к толпе.
– Говори первая ты, - обратилась Пьеретта к Луизе Гюгонне.
– Нет, ты говори, - возразила та, - они тебя хотят послушать.
Толпа действительно скандировала:
– Пье-ре-тта! Пье-ре-тта!
Пьеретта сделала рукой знак, что сейчас будет говорить. Все замолкли.
– Товарищи, вот что решили наши делегаты, - начала она.
– Сейчас мы разойдемся по своим рабочим местам...
– Нет, нет!
– раздались крики.
– ...и соберем все письма, извещающие об увольнении и сокращении часов работы. Вы вручите письма своим цеховым делегатам.
– Стачка! Стачка!
– кричали в толпе.
– Собрав письма, - продолжала Пьеретта, - ваши делегаты направятся в дирекцию. Тем временем каждый цех решит, считает ли он необходимым немедленно начать стачку. А в одиннадцать часов все соберутся здесь, на площади.
К одиннадцати часам сходились рабочие второй смены, так что время было выбрано удачно. В этот час все рабочие собирались на территории фабрики.
В толпе раздались рукоплескания.
– И тогда, - продолжала Пьеретта, - вы скажете своим товарищам из следующей смены, чтобы они не ходили в цех.
Снова рукоплескания, еще более оглушительные, чем в первый раз.
– В одиннадцать часов, - продолжала Пьеретта, - ваши делегаты здесь же на площади дадут вам отчет о переговорах с дирекцией. И тогда мы все вместе решим, какой нам следует дать ответ.
Послышался одобрительный гул. Слово взяла Луиза Гюгонне.
– Профсоюз "Форс увриер", - начала она, - целиком присоединяется к ВКТ. Мы все вместе пойдем в дирекцию...
– Ты ведь еще ни с кем из нас не посоветовалась, - запротестовал другой делегат "ФУ", столяр, который, как говорили, состоял в наушниках у Нобле.
– У-у-у!
– заулюлюкала толпа.
Столяр пожал плечами и направился к дверям цеха.
– Всем собраться здесь в одиннадцать часов, - крикнула Луиза Гюгонне. И вот вам мой совет, начинайте стачку немедленно.
Ее слова тоже были встречены взрывом аплодисментов.
Горбун куда-то исчез, и, лишь когда рабочие разошлись по цехам, он запер ворота. Было уже восемь часов тридцать минут.
Пьеретта обошла всю фабрику и только тогда заглянула в свой цех, "стальной" цех, где было принято единодушное решение - бросить работу. Когда она пробиралась между станками, работницы кричали ей вслед:
– Привет Пьеретте! Пьеретта, держись! Не сдавайся! Мы все тебя поддержим!
Затем делегаты отправились в контору. Теперь их было уже четырнадцать человек. И по каменной лестнице они поднялись твердым, уверенным шагом.
Инженер Таллагран и Гаспар Озэр, начальник отдела рекламы АПТО, приехавший в Клюзо в связи с торжественным открытием цеха "РО", сидели в кабинете Нобле. Нобле первый услышал топот ног поднимающихся по лестнице делегатов. Недаром он проработал в АПТО тридцать пять лет. Опытным ухом, только по шагам делегации, он безошибочно определял степень накала возмущения на фабрике.
– Ну, на сей раз, - обратился он к обоим инженерам, - придется туго. И, повернувшись к секретарше, приказал: - Немедленно впустите их.
Пьеретта положила на письменный стол Нобле пачку заказных писем.
– Рабочие отказываются принимать их в расчет, - твердо произнесла она.
Нобле пожал плечами.
– Я сам знаю не больше вашего, - проворчал он.
Он не скрывал, что не был извещен о предстоящем сокращении, и, вынув бумаги, которые были вручены ему лишь накануне, заявил, что готов присоединить их к письмам, принесенным делегацией. С семи часов утра, добавил Нобле, он пытается связаться по телефону с главной дирекцией, только что он застал господина Нортмера, который подтвердил приказ об увольнениях, но не пожелал ничего объяснить.