Бомж
Шрифт:
На третий день я понял, что я созрел для возвращения в город.
Ночевал я на чердаке дома, соседствующего с «жирным» двором, в котором меня чуть не убили хозяева помойки, а с рассветом я стоял, пригнувшись, в кустах, на углу дома.
Мои враги промаршировали мимо меня, обвешанные пустыми баулами, направляясь к мусорной площадке. Минут десять, в пять пар рук, они переворошили четыре металлических контейнера, после чего, наполнив большую сумку бутылками, небольшой мешок банками из-под пива, а еще одну сумку тряпками и жратвой, весело о чем-то переговариваясь, двинулись в обратный путь, чтобы выйти прямо на мою засаду. Честно говоря, бил я своих товарищей по несчастью вполсилы, стараясь не калечить, но семь кило металла и метр сорок сантиметров длины превращали мой спец лом в грозное оружие, почти вундервафлю, которому мои противники ничего противопоставить не смогли, несмотря на численный перевес. Получив по паре ударов по мягким местам организмов и несколько сопроводительных пинков (кроссовки по размеру — это просто чудо какое-то), бродяги с криками побежали в сторону вокзала, очевидно за помощью, а я потащил добытые в бою, чудом не разбившиеся в драке, бутылки и банки в сторону местного детского садика. По причине раннего утра пункты приема стеклотары и лома еще не работали и важный ресурс нуждался в ухоронке, так как в любой момент можно было ожидать появления карательного отряда проигравших.
Детский сад меня привлек тем, что по летнему времени он был необитаем. Сторож охранял его исключительно в темное время суток, а ремонтные бригады еще на этот объект не вышли.
Я, внимательно оглядев окрестности, перебросил свою добычу через редкие металлические прутья, после чего потащил мешок и сумку в сторону овощехранилища, которое завхоз оставило на просушку с открытой, подпертой кирпичом дверью, сама же ушла в отпуск.
Спрятав свои сокровища в темноту подвала, я лег отдыхать в одну из деревянных беседок, что были разбросаны по все территории, положив под голову мой «меч-кладенец». Опасаться мне было нечего — местная молодежь, с гитарой и пивом, обживали эти беседки по вечерам, сторож появлялся часов в десять вечера.
Посплю до обеда, когда моим противникам надоест бегать по окрестностям и будкам по приему стеклотары и металла, в бесплодной надежде найти и покарать меня, после чего сдам сокровища, получу наличные денежные средства и прикуплю нужного для жизни. Мои разбитые противники постарались на славу — в сумке отобраны лишь те бутылки, что принимают в любом пункте, нет не трещин, ни отбитых горлышек, чувствуются руки профессионалов. Правда руки эти покрыты гнойниками и прочими экземами, но я уже озаботился о кожной безопасности — купил упаковку матерчатых перчаток с прорезиненными вставками и снимаю их только, когда касаюсь гарантированно чистых предметов. Суточный улов с помойки «богатого» двора был более чем приличный, позволяющий одинокому БОМЖу вести просто «роскошный» образ жизни. Только я понимал, что без боя эту помойку мне никто не уступит, поэтому я был готов отстаивать свое право на этот кусок Городского пространства. Я мечтательно закрыл глаза, представив себе, что смогу, со временем, вытеснить с теплого места тутошнего дворника, что отличался ленцой и нерадением за порученную работу, а дворник имел небольшое помещение, вполне пригодное для жилья, которое поможет мне в выживании….
С такими сладкими мыслями я задремал, чтобы проснуться, когда солнце уже прошло зенит и стало склоняться к западу. Как я и предполагал, у будки по приему стеклотары меня никто из моих коллег не ждал, поэтому я спокойно рассовал бутылки по пластиковым ящикам, получил деньги и двинулся в будку по приему металлов, а завтра, с рассвета, я планировал повторить нападение на наглых грабителей ставшей моей помойки.
Следующее утро, рассвет.
Спал я сегодня, как и прошлый раз, на чердаке пятиэтажной «хрущобы», напротив «богатой» многоэтажки. Застелил люк чердака газетами, что набрал в почтовых ящиках и лег на люк сверху. По чердаку старался не двигаться, потому, что каждый шаг на головой прекрасно слышно жильцам верхних этажей. Откуда я это знаю — да хрен его знает, просто знаю и все.
На рассвете меня разбудили, хлопаньем крыльев, квартирующие под крышей дома голуби, что с рассветом вновь стали зрячими, забеспокоились и стали покидать свои насесты, улетая на ранний завтрак.
Я же занял место у слухового окна, понимая, что сегодня мои конкуренты попытаются решить мой вопрос окончательно и кардинально. Мои супротивники явились «силой великой, людно и оружно». Если трое оборванцев начали деловито потрошить «мою» мусорку, то десяток их коллег, разбившись на две группы, спрятались в густых кустах, перекрыв выход из двора с обоих сторон.
Что же, слона мы будем резать кусочками.
Мое временное пристанище своими подъездами выходило на противоположную сторону от места ближайшей засады, потому, откуда я появился в тылу у бродяг, никто не видел. Вооружились мои противники знатно. На пятерых мужчин, что в своих засаленных куртках и кофтах, практически слились с прошлогодней листвой, на которую они залегли, имелось два ножа, какая-то металлическая свайка, типа железнодорожного костыля, алюминиевая трость и большой стеклянный шприц, наполненный какой-то коричневой жидкостью, один вид которой вызывал отвращение.
Один из БОМЖей, с виду, натуральный псих, все время, довольно таки громко, что-то бормотал себе под нос, поэтому к ним я подобрался неслышимый и не видимый, после чего молча стал раздавать удары, стараясь бить по мягким местам.
Жестко я ударил только один раз — перетянутый поперек спины ударом лома, бродяга не стал убегать, по примеру своих приятелей, а подхватив тот самый шприц, сделал попытку подкрасться со спины и воткнуть в меня иглу, пока я отвлекался на его коллег.
Спасла меня волна вони, резко усилившаяся сзади. Я бездумно шагнул в сторону, огородившись, вытянутым на руке ломом и развернулся, уставившись на замершего, как кот, нассавший в хозяйские тапки и пойманный за этим занятием.
Бродяга попытался что-то сказать, но не преуспел — небрежный удар увесистой железяки разбил и человеческую кисть и, сжимаемый ею, стеклянный шприц, откуда на землю брызнула еще больше вонючая субстанция, похожая на гной.
Оставив поле боя за собой (трое убежали, двое ползали по тесно-коричневой, опавшей прошлой осенью, листве) я бросился ко второй засаде. Пробегая мимо «мусорки» я крикнул трем существам женского пола, что замерли возле сумки с бутылками: — Ну ка бегом отсюда, шалашовки! Еще раз увижу, кто мои бутылки возьмет — руки вырву.
Вторая засада, наконец, заметив, творящиеся во дворе, безобразие, бросилась мне навстречу… Ну, как бросились? Мои супротивники больше всего напоминали ходящих мертвецов — страшных, вонючих, почти разложившихся, неуклюжих покойников. Двигались они тоже неторопливо, шаркая распухшими ногами в разбитых ботинках, постоянно оглядываясь друг на друга. Тут я успел ударить всего два раза — пока двое пострадавших, как апрельский снег, тяжело опали на асфальт, трое отставших резко развернулись и заковыляли в обратную сторону, преследовать я их не стал.
Обойдя по пострадавших по широкой дуге, больно гнилостно они воняли, я подошел к последней из трех теток, что единственная, как парализованная, осталась стоять у сумки с бутылками.
— Еще раз здесь кого из вашей кодлы увижу — убью всех! — я подхватил, звякнувшую стеклом, увесистую сумку.
— Слышь ты, возьми меня к себе! — опухшая от побоев морда очевидно решила «сменить флаг».
— Сгинь. — я ускорил шаг, не хотел, чтобы разбуженные шумом во дворе жильцы разглядели меня.
Через несколько минут я заметил, что «красавица», попытавшаяся переметнутся ко мне, попробовала следить за меной. В садик вести ее не хотелось, поэтому я резко сменил направление, запустив и почти попав булыжником в слишком любопытную мадам. Судя по визгу, мату и шуму в кустах, преследовательницу я отпугнул, но все равно, еще пятнадцать минут кружил по окрестностям, постоянно проверяясь. Откуда я знаю, как проверятся? Не знаю, наверное, я очень сообразительный бродяга.