Чтение онлайн

– Да-с, - отвечал Симановский и взглянул на жену, которая сидела в заметно щекотливом положении около Анны Павловны.

Вскоре после чая граф уехал, а вслед за ним поднялись и прочие гости, глубоко обиженные невниманием Сапеги и предпочтением, которое оказал он Анне Павловне.

– Завтра, часу в двенадцатом, вы поедете к графу, - сказал Мановский, оставшись один с женой, - а я после.

– Хорошо, - отвечала та, - а я теперь, Михайло Егорович, пойду гулять, - прибавила она с невольной боязнью.

– Ступайте, - отвечал Мановский.

Анна Павловна почти вбежала в свою комнату и написала к Эльчанинову записку: "Простите меня, что я не могла исполнить обещания. Мой муж посылает меня к графу Сапеге, который был сегодня у нас. Вы знаете, могу ли я ему не повиноваться? Не огорчайтесь, добрый друг, этой неудачей: мы будем с вами видеться часто, очень часто. Приходите в понедельник на это место, я буду непременно. Одна только смерть может остановить меня. До свиданья".

Спрятавши эту записку за перчатку, она вышла и через несколько минут была на том месте, где в первый раз встретилась с Эльчаниновым. Записка была положена в трещину дерева таким образом, что часть ее была видна.

Воротившись домой, она не видала уж мужа. Он что-то писал в гостиной.

В воскресенье, часу в третьем пополудни, Эльчанинов снова ехал на своей серой лошади, погруженный в тихую задумчивость. Он предвкушал, так сказать, наслаждения любви, которые готовила для него эта женщина, предмет его страстных мечтаний. Подъехавши к роще, он уже не пошел на этот раз пешком, а объехал ее кругом и, остановясь невдалеке от назначенного места, посмотрел вокруг себя: по-прежнему перед ним расстилалось широкое поле, вдали были видны Могилки, которые на этот раз показались ему еще мрачнее, еще печальнее. Небо покрыто было серыми тучами, которые, как бы перегоняя одна другую, гигантскими массами плыли от севера. Эльчанинов слез с лошади и, привязав ее, подошел к сухому дереву, на котором сидел с Анной Павловной. Еще раз окинул он глазами окрестность и сел; при этом движении его записка юркнула в довольно глубокую трещину, и, таким образом, не сбылись надежды Анны Павловны - известие не дошло по назначению. Прошло полчаса, беспокойство и скука начали овладевать Эльчаниновым: напрасно смотрел он на Могилки, напрасно вставал на дерево, садился на лошадь верхом, даже вставал на седло ногами, чтоб таким образом окинуть взором большее пространство, никого не было видно. Беспокойство и скука все более и более возрастали. "Не больна ли она?
– подумал он.
– Прошлый раз она могла простудиться, захворать и теперь, может быть, умирает". При этой мысли он решился идти в усадьбу: но если встретится с мужем? "Что же такое!
– подумал Эльчанинов.
– Я могу сказать, что меня сшибла лошадь и убежала, мог же я ехать невдалеке". С таким намерением он выбрался на большую дорогу, слез с лошади, оборвал поводья, свернул немного набок седло и ударил ее несколько раз арапником. Лошадь понеслась марш-марш по дороге. Эльчанинов, вымарав себе, для большего вероятия, в грязи лицо, платье и руки, отправился в Могилки. Первая представилась ему толстая баба с засученными рукавами, вешавшая на забор белье.

– Эй, любезная, - сказал Эльчанинов, подходя к ней, - нет ли у вас кого-нибудь поймать мою лошадь?

Баба посмотрела на него с любопытством и с удивлением.

– Лошадь!.. А кое место ваша лошадь?
– спросила она.

– Должно быть, в здешнем поле. Она меня сшибла и убежала.

– Ишь ты!.. А вы чьи такие?

– Я из Коровина.

– Так, знаем. Барин, что ли?

– Барин, моя милая. Кто бы мне лошадь поймал?

– Ой, батюшка, кого посылать-то, разве ребятишек... больших-то нет дома. Кучера с барями уехали, а другие на работе.

– С барями уехали?
– спросил Эльчанинов.
– А куда ваши баря уехали?

– А бог их знает, куда уехали. Неизвестно. Барыня, говорят, в Каменки, а барин неизвестно.

– Куда в Каменки?

– А вон в село Каменки, к енералу. Он вчерася-тко был здесь, так, слышь, барыня и поехала к нему, в карете, шестериком, такая нарядная.

Эльчанинов ничего не мог понять. Он догадался, впрочем, что Анна Павловна уехала к графу Сапеге, о котором он слышал от многих. Но зачем уехала, и как одна, и в тот именно день, когда назначено было свидание? Ему сделалось не на шутку грустно и досадно.

– Ребятишек послать, что ли?
– спросила баба, видя, что Эльчанинов стоял, задумавшись.

– Пошли, любезная, - сказал он.

Баба влезла на забор.

– Ванька... Федька... подьте сюда!..
– закричала она.
– Вот из Коровина барина лошадь сшибла, так пригоньте ее.

На этот зов за ворота выбежали три мальчишки в пестрядинных рубашках, с грязными руками и ногами. Они все трое стали в недоумении: им нужно было снова растолковать, в чем дело.

– Да кое место лошадь-то?
– спросил старший из них, - поле-то велико.

– Да, поди, чай, у воротец к Коровину, - отвечала догадливая баба.

– Так туда, что ли, бежать?

– Вестимо, что туда; а может, что и в болоте.

– Пойдемте, - сказал старший, и все вприскочку пустились по дороге.

Эльчанинов стоял в раздумье.

– Барыня-то есть у вас?
– спросила словоохотливая баба.

– Нет, я не женат, - отвечал Эльчанинов.
– А что, у вас хороша барыня?

– Хороша, добрая такая, только барин-то ее не больно любит; у него есть другая, еще и не одна, пожалуй; да и тем житье не больно хорошо: колотит часто.

Послышался конский топот. Это были мальчишки, которые, усевшись все трое на лошадь Эльчанинова, гнали ее во весь опор.

– Вот и пригнали, - проговорила баба.

– Спасибо, любезные, - сказал Эльчанинов, садясь на лошадь и оделяя мальчишек по пятаку.
– Вот и тебе, - прибавил он, давая гривенник женщине.

Все поклонились ему.

Эльчанинов скорой рысью поехал обратно; но, миновав могилковское поле, остановился. Слезы чуть не брызнули из его глаз, так ему было тошно.

"Вот женщины, - подумал он, - вот любовь их! Забыть обещание, забыть мою нетерпеливую любовь, свою любовь, - забыть все и уехать в гости! Но зачем она поехала к графу и почему одна, без мужа? Может быть, у графа бал? Конечно, бал, а чем женщина не пожертвует для бала? Но как бы узнать, что такое у графа сегодня? Заеду к предводителю: если бал, он должен быть там же".

Принявши такое намерение, Эльчанинов пришпорил лошадь и поворотил на дорогу к предводительской усадьбе. Через полчаса езды он въехал на красный двор и отдал свою лошадь попавшемуся навстречу кучеру.

– Дома Алексей Михайлыч?
– спросил он.

– У себя-с, - отвечал тот.

Эльчанинов быстро вбежал на лестницу, сбросил на пол плащ и вошел в гостинную.

Предводитель сидел в вольтеровских креслах и с величайшим старанием сдирал с персика кожицу, которых несколько десятков лежало в серебряной корзинке, стоявшей на круглом столе. Напротив него, на диване, сидела Уситкова, по-прежнему в блондовом чепце; толстый муж ее стоял несколько сбоку и тоже ел персик; на одном из кресел сидел исправник с сигарой в зубах, и, наконец, вдали от прочих помещался, в довольно почтительном положении, на стуле, молодой человек, с открытым, хотя несколько грубоватым и загорелым лицом, в синем из толстого сукна сюртуке; на ногах у него были огромные, прошивные, подбитые на подошве гвоздями сапоги, которые как-то странно было видеть на паркетном полу.