Чтение онлайн

Ну, и так далее, в последних строках уже наше с Настей личное. – Жора откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу, словно снимая прилетевшую из прошлого паутинку.

– Да, Жора, – протянула Аделаида. – Оказывается, и трепетные чувства тебе доступны... Что же ты все то про пьянки, то про голых баб...

– Я не пишу ни про пьянки, ни про голых баб, – твердо сказал Жора. – Я пишу про море, любовь, Кара-даг... Между прочим, в «Литературной газете» обо мне статья была... Знаете, как она называлась? «Омар Хайям из Коктебеля».

Андрей разлил остатки коньяка по стопкам и встал, готовясь произнести нечто торжественное.

– За Омара! За Хайяма нашего – коктебельского!

– Очень хороший и своевременный тост. – Жора тоже поднялся.

Аделаиде и Равилю ничего не оставалось, как присоединиться к этим словам, проникнутым восхищением перед поэтом искренним, талантливым и слегка захмелевшим.

Амок не слишком долго раздумывал над тем, к кому обратиться за помощью в той сумасшедшей затее, которая пришла ему в голову. То, что сделать все в одиночку ему не под силу, он понимал с самого начала – подобное никому в одиночку сделать невозможно. Он еще прикидывал подробности, сомневался, набирался решимости, а ноги уже несли его по улице Десантников к тому повороту, который вел к гостинице «Морской конек».

Да, ребята, да.

Когда жизнь прижимает нас, когда, казалось бы, нет никакого спасения, вдруг открывается возможность, простая и единственная, и мы торопимся ей навстречу, не думая о последствиях, более того, пренебрегая ими сознательно и даже с этаким вызовом. Пусть, дескать, будет, как будет, а я это сделаю, и отвалите вы все!

Случалось с вами? Значит, вы знаете, о чем идет речь.

А если не случалось – случится. И вам не придется ждать слишком долго. Подобные вещи никогда не заставляют ждать себя слишком долго. По себе знаю.

Самое сложное в жизни часто оказывается простым и естественным – достаточно на проблему взглянуть чуть со стороны. Для Амока сложность была в том, что не мог он никому открыться, ну, просто никому, а уж Наташе тем более. Не мог он ни с кем посоветоваться, поделиться, прикинуть последствия.

Но в затруднении Амок пребывал недолго, поскольку очень скоро до него дошло, что никакие это не затруднения, наоборот, все упрощалось – не нужно было никого убеждать в своей правоте, да что там правоте – не нужно было никому доказывать свою здравость, поскольку все, что он задумал, было за пределами этой самой здравости. А кроме того, последние переживания, связанные с Наташей, закалили его и сняли те опасения, которые в молодые годы безжалостно терзают всех нас, повергая в нравственные муки и душевную робость.

Не осталось в душе у Амока никакой робости. Были опасения, что пошлет его банкир подальше с глупыми фантазиями, но что-то подсказывало ему – получится. Должно получиться. Уж если Саша Баранов не только деньги клепает в своем банке, но и песни сочиняет на шальные мельниковские стихи... Если может забраться на подмостки любого коктебельского ресторана и под восторженные крики захмелевших посетителей эти песни исполнить, то есть, видимо, в его душе та непредсказуемость, которая делает наше существование на земле свежим и тревожным.

К кованым воротам барановской гостиницы Амок приближался шагом легким и дерзким. Ему все было ясно, у него не оставалось никаких вопросов ни к себе, ни к жизни. Калитка по нынешним правилам оказалась запертой, но в кирпичную стену была вделана кнопка, а рядом вмонтирован микрофон.

Амок нажал кнопку и некоторое время молчал, прикидывая, какие слова будут наиболее уместны.

– Говори, слушаю тебя! – раздался грубоватый голос – видимо, вахтер видел, с кем разговаривает.

– Баранов нужен.

– Вы договаривались?

– Он знает, что я приду, – слукавил Амок.

– Входи, он возле бассейна.

В замке что-то слабо щелкнуло, и железная щеколда ушла в сторону. Амок толкнул дверь, и она тяжело ушла в сторону. Проход был свободен. Амок подошел к бассейну с плавными очертаниями, напоминающими чертежное лекало, осмотрелся. По ту сторону бассейна, в тени кипарисов стоял белый пластмассовый столик, несколько таких же белых пластмассовых кресел. В одном из них сидел молодой, лысоватый Баранов и приветственно махал ему рукой.

Амок подошел, остановился у столика.

– Здравствуйте.

– Привет, Амок. Присаживайся. – Баранов сделал широкий жест обнаженной рукой.

– Вы меня знаете?

– Кто же тебя здесь не знает! Ха! Местная знаменитость, никуда не денешься.

– Чем же я прославился?

– Наташей своей прославился.

– Я не знал, что она моя.

– Теперь знаешь. Садись, говорю. – Баранов кивнул на белое пластмассовое кресло. – Выпить хочешь?

– Хочу. – Амок решил, что такой ответ должен понравиться хозяину больше, чем какой-либо другой. Сколько, оказывается, в каждом из нас заложено дипломатических способностей, как легко и быстро, оказывается, мы можем в ответственный момент находить слова не просто уместные, а слова наилучшие, сильнейшие.

– Хорошо отвечаешь. – Баранов поднял руку и указательным пальцем, до того устремленным в небеса, как жезл гаишника, останавливающего все движение, указал на стол. Там, в гостинице, за громадными, затемненными стеклами, за ним, видимо, наблюдали, поскольку уже через две-три минуты парень в белом переднике поставил на стол большую тарелку с отбивной, присыпанной зеленью, справа от тарелки положил нож, слева – вилку, а напротив, по центру, поставил рюмку. – Водка? – спросил Баранов.

– Водка, – ответил Амок.

Рюмки у Баранова оказались неожиданно большими, не менее чем стограммовые. Наполнил он щедро, не под самый ободок, но все же...

– Со свиданьицем, Амок.

– Ваше здоровье!

Оба выпили до дна и потому остались довольны друг другом. Сколько все же тонкостей можно увидеть в простом деле – выпили мужики по рюмке! Об этом можно написать если не книгу, то хороший, большой рассказ уж точно. Когда-нибудь напишу. Но сейчас ограничусь кратким замечанием: поставив на стол пустые рюмки, оба остались друг другом довольны, между ними возникло понимание, доверие, готовность говорить откровенно и доброжелательно.