Брат и благодетель
Шрифт:
Он называл ее поклонников лунатиками и говорил, что очень завидует им. Сам он любить платонически не умел, добивался взаимности мгновенно. Женщины нравились ему, как могут женщины не нравиться?
Он так упорно учил ее не ревновать, что она долго ничего не понимала, а когда поняла, расстроилась, а потом, действительно, научилась, но не ревновать, а молчать об этом. Это очень трудно, у нее получилось. Все было отдано Игорю.
Он светится на солнце, пусть смотрят! Его хватит на всех, он неистощим, пусть смотрят!
Этот город рассыпался и закатывался во все углы, его можно было обнаружить повсюду, он - понятие не географическое, а какое-то воздушное, ег как бы и нет вовсе, так, впечатление, но крепко-накрепко врезавшееся в сердце.
Жаль, Миша не видел Москвы, конечно, ему есть с чем сравнивать Америка очень большая, но и Москва, если полюбить, ничуть не меньше Америки, нет, конечно же, путешествие продолжается, и не только ее брат, она тоже одна из самых удачливых путешественников. А куда потом, куда потом? Дай Боже, чтобы никуда больше не пришлось уезжать.
А потом пришел курносый и сказал, что Игоря арестовали.
26
Труппа сидела на бревнах у ворот ОГПУ, будто собиралась фотографироваться, день был подходящий - неяркий, солнечный, почти воскресный. Вокруг бревен бродили куры, наверное, из служебного птичника. За ними ревностно приглядывал часовой у входа в небольшой двухэтажный зеленый особняк. На краю одного из бревен, спиной к остальным, сидела девушка, одетая в свитер, который Наташа подарила Игорю, и гладила кошку. Ждали только Наташу и Таню. Они пришли.
Теперь, когда они сидели перед ней все вместе на солнышке, не загримированные, во всем своем, никем не притворяясь, она могла впервые в жизни их разглядеть получше.
В глаза бросалась худоба, просто ужасающая. Торчали шеи из рубашек, кадыки, - молодая лопоухая труппа, следующая за Игорем из города в город. Когда Наташа и Таня подошли, все виновато встали, будто Игорь приказал, только девушка с края, не обращая никакого внимания, продолжала гладить кошку.
Лица у некоторых сморщились, они готовы были заплакать, если это потребуется Наташе, но она все выплакала в пути и только спросила: что он сделал?
– Честное слово, мы пытались отговорить, - сказал Сеня Магид.
– Что он сделал?
– еще раз повторила Наташа.
– Заявление в партию подал, - сказала Настя Лопухина.
– Ну и что?
– Он себя оговорил, понимаете?
– начала Верочка Икс, но ее перебили: "Помолчи!"
– Почему я должна молчать, человек спрашивает!
Но ее уже сменил добросовестный Сеня Магид:
– Он заявление в партию подал...
– Ну?
– И в нем сам себя оговорил, понимаете?
– снова вмешалась Верочка, и тут общий вопль возмущения смял ее: "Да помолчи ты!"
– И в нем сознался, - сказал Магид, - что он сын жандармского полковника.
– Мы его честно отговаривали, - сказал Федя Долгоруков, - а он смеется - и ни в какую.
– Но он действительно сын жандармского полковника, - сказала Наташа.
– Это так, - сказал Сеня Магид, поглядывая на кур.
– Но зачем гусей дразнить, его отец в этом городе служил.
– Да, да, - сказала Наташа. Кажется, она начинала что-то понимать.
– Он еще сознался, - сказала Настя Лопухина, - что готовили диверсию на химзаводе.
– А у вас здесь и химзавод есть?
– Что вы! Огромный! Мы про них спектакль готовили, замечательный спектакль мог получиться!
При мысли о спектакле на их лицах появилось выражение безутешного горя, тут они твердо знали - сколько потеряли сил, и, получи на то право, они сыграли бы его прямо здесь, у ворот ОГПУ. Они вели себя неловко, страдая, что они просто актеры, а главный остался там, за стенами особняка; они еще не знали, что значит быть предоставленными самим себе, на свободу требовалось разрешение, и что такое свобода, когда его с ними нет, они забыли сразу. И как люди, не подготовленные к жизни, надорвались за эти дни и очень устали. Их поддерживало что-то тайное, возможно запрет на уныние, Игорь приучил их почти к физкультурной бодрости, вечному куражу этой самоигральной труппы, когда ему только пальцами оставалось щелкнуть, чтобы они завертелись, забыв обо всем на свете.
Девушка сидела, поглаживая на коленях кошку, и показалось Наташе, что держать животное в безмятежности и так гладить мог научить только один человек на земле, ее муж.
– Что он еще с семнадцатого вашим братом завербован!
– Что ваш брат Гудович - американский шпион и белогвардеец - его еще до революции завербовал!
– Невозможно, - сказала Наташа.
– И в том, что он ему за информацию платил, деньги слал, тоже сознался, он во всем сознался, им и допрашивать не пришлось!
– Зачем он это сделал?
– спросила Наташа.
– Никогда не догадаетесь - зачем!
– крикнула Верочка.
– А я не скажу!
– Она знает, - сказал Федя Долгоруков.
– А мы все не знаем, какая умная!
– Ну зачем, зачем?
– продолжала добиваться Наташа.
– А они все равно все узнают, от них не скроешься, он так всегда говорил.
– Хорошее место нашли орать об этом, - сказала Настя Лопухина.
– Что же они с ним сделают теперь?
– Не знаем. Наверное, расстреляют.
Ей показалось, что она присутствует при каком-то коллективном сочинении, когда, приближаясь к финалу, сочинители захлебываясь от восторга, предлагают варианты все ужасней и ужасней, чтобы окончательно добить зрителя и вызвать аплодисменты. Здесь нет места здравому смыслу, только нелепице, когда нужен успех, успех любой ценой.
Эти дети не понимают, что говорят о живом человеке, ее муже, что рядом с ними стоит его дочь, почти их ровесница, они продолжают сочинять жизнь, возможно, надеясь, что после того, как выстрел прогремит и занавес закроется, все в полном здравии пойдут домой, шумно обсуждая сегодняшний триумф.